Жар, поднимавшийся от раскаленной дороги, казалось, застревал в густых ветвях живой изгороди, возвышавшейся над их головами, как крепостная стена. — Подавляет, — заметила их мама. Они тоже чувствовали себя загнанными в ловушку. — Как тот лабиринт в Хемптон-корте, — продолжала мама. — Помните? — Да, — согласилась Джессика. — Нет, — возразила Джоанна. — Ты была совсем маленькой, — объяснила мама Джоанне. — Как Джозеф сейчас. Джессике было восемь лет, Джоанне — шесть. Дорожка (они всегда называли ее «аллеей») извивалась змеей, так что впереди ничего не было видно. Им приходилось держать пса на поводке, а самим идти ближе к изгороди, на случай «если вдруг машина». Джессика была самой старшей, поэтому собачий поводок всегда доставался ей. Она много занималась с собакой, командуя «к ноге!», «сидеть!» и «рядом!». Их мама говорила, что хорошо бы сама Джессика слушалась так же, как их собака. Джессика всегда была заводилой. «Знаешь, неплохо бы иметь свое мнение. Надо уметь постоять за себя и думать своей головой», - говорила Джоанне мама. Но Джоанне не хотелось думать своей головой. Автобус высадил их у большой дороги и поехал куда-то дальше. С выходом из автобуса у них всегда была «жуткая морока». Одной рукой их мама держала Джозефа под мышкой, как посылку, другой рукой пытаясь разложить его новую коляску — последнее слово техники. Джессика и Джоанна вместе сгружали покупки. Пес выходил самостоятельно. «И никто никогда не поможет, — пожаловалась им как-то мама. — Замечали?». Это верно, никто не помогал. — Вот она, чертова деревенская идиллия вашего папочки, — сказала мама, когда автобус укатил в голубое марево выхлопов и жары. — А вы так не говорите, — добавила она машинально, — ругаться можно только мне. Машины у них теперь не было. На ней уехал их отец («вот сволочь»). Он писал книги — «романы». Как-то он снял с полки книжку и показал Джоанне, ткнув пальцем в свою фотографию с обратной стороны и сказав: «Это я». Но почитать не разрешил, хотя она уже хорошо умела читать. («Не сейчас, потом как-нибудь. Я ее писал для взрослых, видишь ли, — рассмеялся он тогда. — Есть там некоторые вещи...»). Их отца звали Говард Мейсон, мать — Габриэль. Иногда люди улыбались их отцу и обрадованно спрашивали его: «Вы — тот самый Говард Мейсон?» (а иногда говорили как-то по-другому, без улыбки: «а, этот Говард Мейсон», но Джоанна пока не могла понять, в чем разница). Их мама заявила, что папа «согнал их с насиженного места и привез к черту на кулички». — Вообще-то в Девон, его так обычно называют, — ответил он. И добавил, что ему «нужно пространство, чтобы писать», и что «им всем будет лучше пожить на природе». — И никакого телевизора! — будто думал, что им это понравится. Джоанна все еще скучала по школе, своим друзьям, принцессе амазонок из комиксов и городском доме, где они жили. Там можно было дойти до магазина и купить комикс и лакричную палочку, и яблок там было три разных сорта на выбор — это вместо того, чтобы идти по аллее, потом по дороге, потом ехать на двух автобусах, а потом еще и обратно столько же. Первым делом после переезда в Девон их отец купил шесть коричневых куриц и целый улей пчел. Всю осень он раскапывал сад перед домом, чтобы «подготовить его к весне». Когда начались дожди, сад превратился в месиво, и грязь разнеслась по всему дому, попала даже на простыни. Когда пришла зима, кур утащила лисица — так они и не снесли ни одного яйца. Все пчелы замерзли насмерть — неслыханное дело, по словам их отца. Он заявил, что напишет обо всем этом в своей книге («романе»). — Ну раз так, то все в порядке, конечно, — сказала на это их мама.