Раскаленный воздух над щебеночной дорогой, казалось, плутал между густыми зарослями живых изгородей, которые возвышались над их головами подобно зубчатым крепостным стенам. — Невыносимо, — сказала мать. Им казалось, что они тоже заплутали. — Как будто в лабиринте Хэмптон-Корта. Помните? — Да, — сказала Джессика. — Нет, — сказала Джоанна. — Ты была совсем крохой, — сказала мать Джоанне. — Как сейчас Джозеф. — Джессике было восемь, Джоанне — шесть. Узкая дорога (все называли ее «аллеей») вилась из стороны в сторону, и никогда не было видно, что впереди. Приходилось не спускать собаку с поводка и держаться ближе к изгородям — на случай, если неожиданно «из ниоткуда» появится машина. Держать поводок было обязанностью Джессики, как самой старшей. Она подолгу учила собаку командам: «рядом», «сидеть», «ко мне». Мать говорила — вот бы Джессика была такой же послушной, как собака. Джессике всегда поручали самые ответственные дела. Мать учила Джоанну: «Знаешь, не плохо иметь свое мнение. Нужно уметь за себя постоять и жить своим умом», но Джоанне не хотелось жить своим умом. Автобус оставил их на обочине шоссе и отправился дальше. Выбраться из автобуса для них было «сущей морокой». Мать, зажимая Джозефа под мышкой, как сверток, свободной рукой пыталась разложить его навороченную коляску. Джессика и Джоанна вдвоем спускали с автобуса сумки с покупками. Собака была предоставлена самой себе. — Ни разу никто не помог, — сказала мать. — Заметили? Еще бы. — Черт бы побрал вашего отца с его деревенской идиллией, — сказала мать, когда автобус скрылся в синей дымке из выхлопов и знойного воздуха. — Не чертыхайтесь, —машинально добавила она, — чертыхаться можно только мне. У них больше не было машины. На ней уехал их отец («подонок»). Отец писал книги, «романы». Он как-то взял одну книгу с полки и показал ее Джоанне, показал свой портрет на тыльной стороне обложки и сказал: «Это я»; вот только читать ее Джоанне не разрешил, хотя та читала уже довольно бегло. («Как-нибудь потом. Боюсь, я пишу для взрослых, — засмеялся он. — Есть там кое-какие вещи, ну…») Отца звали Говард Мейсон, мать — Гэбриэла. Бывало, кто-то улыбался отцу и взволнованно спрашивал: «Вы тот самый Говард Мейсон?» (А иногда, без улыбки: «тот Говард Мейсон», и это означало нечто другое, хотя Джоанна и не понимала до конца, что именно). Мать говорила, что отец вырвал их с корнем из нормальной жизни, привез сюда и хотел, чтобы они прижились «посреди этой глухомани». «Обычно ее называют Девоном», — сказал отец. Он утверждал, что ему нужно «пространство для творчества» и для всех них было бы хорошо пожить «в единении с природой». «И никакого телевидения!» — заявил он так, будто это их обрадует. Джоанна все еще скучала по своей школе, по друзьям и комиксам о Чудо-Женщине. Она хотела жить в доме на городской улице, где можно запросто пойти в магазин и купить журнал с картинками «Бино» и лакричные леденцы и выбрать себе яблоко из трех разных сортов — а не тащиться по «аллее» и обочине шоссе и ехать на двух автобусах с пересадкой, а потом так же обратно. Когда они переехали в Девон, отец первым делом купил шесть рябых кур и улей с пчелами. Всю осень он вскапывал сад перед домом, чтобы земля была «готова к весне». Когда шел дождь, разрыхленная почва превращалась в грязь, которая разносилась по всему дому, вплоть до простыней. Когда наступила зима, всех кур съела лиса, а они не успели снести ни одного яйца. Пчелы же погибли от холода, что было совершенно неслыханно, если верить отцу. Он даже решил упомянуть все это в книге (в «романе»), которую писал в то время. «А, ну тогда все в порядке», — сказала мать.