Kate Atkinson, «When Will There Be Good News» Казалось, жар от гудрона поднялся вверх, угодил в западню между частоколом живых изгородей, нависших над ними, словно крепостные стены с бойницами, да там и застрял. - Что-то мне не по себе, - произнесла мама. Им чудилось, они тоже попали в ловушку. - Как в том лабиринте в Хэмптон-корте, помните? - Ага, - ответила Джессика. - Не-а, - ответила Джоанна. - Ты тогда совсем кроха была, - сказала мама Джоанне. - Как сейчас Джозеф. Джессике исполнилось восемь, Джоанне ― шесть. Дорожка (они называли ее «тропка») петляла и так, и сяк, извивалась, как змея, и невозможно было угадать, что ждало за поворотом. Приходилось держать собаку на поводке и жаться поближе к изгородям ― машина могла выскочить просто «из ниоткуда». Собаку всегда поручали Джессике, как самой старшей. Она потратила кучу времени, обучая ее командам «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!». Вот если бы Джессика была такой же послушной, как собака, мама была бы счастлива. Так она говорила. Вот всегда-то у ней Джессика во всем виновата. А Джоанне мама говорила следующее: - Жить своим умом, знаешь ли, никому еще не вредило. Ты должна уметь постоять за себя, думать своей головой. Однако своей головой Джоанна думать не хотела. Автобус выгрузил их прямо на дорогу и покатил дальше. Выгружались они торопливо и суетно. Зажав под мышкой Джозефа, словно посылку, мама одной рукой ожесточенно сражалась с новехенькой детской коляской, пытаясь ее открыть, Джессика и Джоанна вытаскивали мешки с покупками, а собака болталась сама по себе. - И ведь никто никогда не поможет, - сказала мама. - Заметили? Они заметили. - Черт бы побрал вашего папашу и его деревенскую идиллию! – вырвалось у нее, когда раскаленный от пекла автобус скрылся из глаз в голубоватом облаке вонючего дыма. - Ну-ка, не выражайся, - пригрозила она по привычке. - Здесь только я могу ругаться. Машиной они больше не пользовались. На машине уехал папа («этот кретин»). Папа сочинял книги («романы»). Однажды он снял одну книгу с полки и показал ее Джоанне. - Это я, - сказал он, тыча пальцем в фотографию на задней стороне обложки. Однако читать книжку Джоанне не разрешил, хотя читала она уже бегло. - Рано тебе еще, потом когда-нибудь. Боюсь, мои книги не для детей. В них такого понаписано, знаешь ли... Папу звали Говард Мейсон, маму ― Габриэлла. Иногда, завидев отца, люди восхищенно улыбались и спрашивали: - Вы тот самый Говард Мейсон? (А иногда не улыбались, и «тот самый Говард Мейсон» звучало совсем по-другому, хотя Джоанна и не могла объяснить, как именно). Мама говорила, что папа вырвал их с корнем и пересадил «в самое сердце пустоты». - Или Девона, обычно его так называют, - отвечал папа. Он говорил, что ему необходимо «пространство для творчества», и что им всем пойдет на пользу «пожить в гармонии с природой». - И никакого телевизора! - заявил он, словно это могло их обрадовать. Джоанна все еще скучала по школе и подругам, по Чудо-Женщине и дому, мимо которого они ходили в магазин и покупали комиксы и лакричные палочки или выбирали яблоки из множества различных сортов. А теперь, чтобы доехать от дома до магазина, приходится тащиться по тропке и пересаживаться с одного автобуса на другой. И то же самое по дороге обратно. Как только они перебрались в Девон, папа купил шесть рыжих курочек и улей с пчелами. Всю осень он провел в огороде, разбитом перед домом, копаясь на грядках. «Готовил их к весне». Затем начались дожди, и огород превратился в болото. Грязевые следы заполонили дом, даже простыни - и те были в грязи. Затем пришла зима, и лиса сожрала курочек, те даже не успели отложить ни одного яйца. От ударивших «просто неслыханных доселе» (если верить папе) морозов , пчелы замерзли насмерть. Тогда папа объявил, что собирается все это описать в книге («романе»), над которой сейчас работает. - О, ну, тогда беспокоиться не о чем, - отозвалась мама.