Казалось, плотные кустарники, возвышавшиеся над их головами зубчатой крепостью, нарочно не давали раскаленному от асфальта воздуху просочиться наверх. «Душно, - сказала им мать. Они тоже чувствовали себя как будто в западне между этими живыми изгородями. - Точно в лабиринте в Хэмптон Корт, помните?» «Ага», - сказала Джессика. «Нет», - сказала Джоанна. «Ты была еще совсем маленькой, - сказала мать. –Совсем как Джозеф сейчас». Джессике было восемь лет, Джоанне – шесть. Узкая дорога (они окрестили ее «проселочной») виляла из стороны в сторону, так что впереди cебя невозможно было что-либо разглядеть. Им приходилось вести собаку на поводке, а самим держаться поближе к изгородям на случай, если «откуда не возьмись» выскочет машина. Джессика была старше, поэтому именно она всегда держала поводок. Она любила дрессировать пса: «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!» Их мать часто говорила, что хотела бы, чтобы Джессика было такой же послушной, как эта собака. Джессика всегда была в чем-то виновата. Мать сказала Джоанне: «Ты знаешь, нет ничего страшного в том, чтобы иметь свою точку зрения. Я тебе больше скажу: нужно уметь отстаивать ее». Но Джоанна не хотела. Автобус высадил их на шоссе, а сам поехал куда-то дальше. Выкинуть их из автобуса – «что за бредятина». Мать несла Джозефа под мышкой, словно севрток, а свободной рукой пыталась открыть его новехонькую коляску. Джессика и Джоанна вместе выволокли из автобуса покупки. Пес справился сам. «Ни от кого помощи не дождешься, вы замечали?» - спросила мать. Уж кто-кто, а они – да. «Ваш отец, этот хренов деревенский кутежник...», - сказала мать, как только автобус отъехал, оставляя за собой теплый синеватый дым. «Не вздумайте сквернословить, - спохватилась она, - только мне можно». Машины у них больше не было: отец («подонок») на ней укатил. Их отец писал книги, «романы». Он брал с полки одну из книг и указывал Джоанне на его фотографию на обратной стороне обложки: «Это я». Тем не менее, Джоанне не разрешали их читать, хотя она к тому времени уже отлично читала. (“Когда-нибудь потом. Боюсь, они для взрослых, - смеялся он. – Там такие вещи, ну...») Их отца звали Говард Мэйсон, а мать – Габриэль. Иногда отца с улыбкой, взволнованно спрашивали: «Вы – тот самый Говард Мэйсон?» (А иногда говорили «тот Говард Мэйсон», но уже без улыбки, – тут несомненно была разница, но Джоанна не очень понимала какая.) Мать говорила, что отец вырвал их с корнем и посадил на краю света. «Или в Дэвоне, как его часто называют», - парировал отец. Он говорил, ему нужен «простор для воображения», а им всем «близость к природе» пойдет только на пользу». «И никакого телевизора!» - это звучало так, как будто телевизор мог что-то изменить. Джоанна все еще скучала по старой школе, и по друзьям, и по Чудо-Женщине, и по дому на улице, которая вела прямо к магазину: там можно было купить комиксы «Бино», лакричные палочки и яблоки трех разных сортов. Теперь же приходится идти вдоль проселочной дороге и вдоль шоссе, ехать на двух автобусах – а потом все то же самое, только в обратном порядке. Первое, что сделал их отец, когда они переехали в Дэвон, так это завел десяток кур и пчелиный улей. Всю осень он провел, капаясь в саду перед домом, - «готовил сад к весне». Стоило начаться дождю, как все вокруг превращалось в грязь, следы которой можно было обнаружить в каждом уголке дома и даже на постельном белье. Когда пришла зима, лисы съели всех кур, которые ни единого яйца не успели снести, а пчелы замерзли на смерть, что, по словам отца, было неслыханно. Он собирался включить все это в свой «роман». «Ну тогда все как надо», - сказала на это мать.