Казалось, жар, поднимающийся от асфальта, попал в ловушку между огромными живыми изгородями, которые словно вершины гор возвышались над их головами. - Душно, - выдохнула мама. Они тоже чувствовали себя как в ловушке. - Как в лабиринте Хэмптон-Корта, - добавила мама. - Помните? - Да, - ответила Джессика. - Нет, - ответила Джоанна. - Ты была ещё совсем малышкой, - сказала мама Джоанне. - Такой, как Джозеф сейчас. Джессике было восемь, Джоанне шесть. Небольшая дорога (они всегда называли её тропинкой) петляла так часто, что увидеть что-то впереди себя было невозможно. Приходилось держать собаку на поводке, а самим прижиматься к живым изгородям на случай, если какая-нибудь машина «вывернет из ниоткуда». Джессика была самой старшей, поэтому именно она всегда держала собаку за поводок. В дороге она много внимания уделяла дрессировке собаки: «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!». Мама часто говорила, что мечтает, чтобы Джессика была такой послушной, как собака. Джессика всегда за что-то отвечала. Джоанне же мама говорила: - Понимаешь, хорошо иметь свою голову на плечах. За себя нужно уметь постоять. Уметь подумать своей головой. Но Джоанне вовсе не хотелось думать самой. Автобус высадил их на большой дороге и поехал дальше. Выйти из него было «настоящим мучением». Мама держала Джозефа одной рукой, как посылку, другой пыталась раскрыть новенькую пижонскую коляску. Джессика и Джоанна выносили из автобуса покупки. Единственная задача собаки заключалась в том, чтобы самой выйти из автобуса. - Никогда никто не помогает, - сказала мама. - Заметили? Они заметили. - Чёртова деревенская идиллия вашего отца, - произнесла мама, когда автобус уехал, оставляя за собой голубоватый туман из дыма и раскалённого воздуха. - Не смейте ругаться, - привычно добавила она. - Ругаться могу только я. Машины у них больше не было. Их отец («подонок») уехал на ней. Отец писал книги, «романы». Один он как-то снял с полки и показал Джоанне, пальцем ткнул в свою фотографию на задней обложке и сказал: - Это я. Однако читать эту книгу девочке было запрещено, хотя читала она уже очень хорошо. - Не сейчас, когда-нибудь потом. Увы, я пишу для взрослых, - смеялся он. – Там всякое написано, ну... Отца звали Говард Мейсон, а маму Габриэла. Иногда люди оживлялись, встречая отца, и, улыбаясь, спрашивали: - Вы и есть тот самый Говард Мейсон? А иногда совсем без улыбки интересовались: - Так вы этот Говард Мейсон? Две эти фразы как-то отличались, но Джоанна никак не могла взять в толк чем. Мама говорила, что отец выкорчевал их и пересадил «в какую-то глушь». - Большинству людей эта глушь известна под названием Девоншир, - отвечал отец. Он говорил, что ему необходимо «пространство для того, чтобы писать», и для всех них будет лучше, если они будут «ближе к земле». - И никакого телевизора! – заявлял он. Как будто им нравилось смотреть телевизор. Джоанна всё ещё скучала по своей школе и друзьям; и по сериалу о Чудо-женщине; и по дому на улице, по которой можно было дойти до магазина, в котором продавались комиксы «Бино», лакричные палочки, где можно выбрать яблоко из трёх сортов… Вместо того, чтобы идти по тропинке, потом по дороге, после ехать на двух автобусах, а потом ещё проделывать весь этот путь в обратном порядке. Переехав в Девон, отец первым делом купил шесть пёстрых куриц и улей с пчёлами. Всю осень он перекапывал сад перед домом, чтобы «приготовиться к весне». Когда шёл дождь, сад превращался в грязное месиво, следы грязи можно было найти в любом уголке дома, они появлялись даже на простынях. Когда пришла зима, кур, которые не снесли ни одного яйца, съела лиса; все пчёлы замёрзли, что было неслыханно, если верить отцу. Но вскоре он заявил, что обо всём этом напишет в книге («романе»), над которым как раз работал. - Ну, тогда всё в порядке, - хмыкнула мама.