Жар, идущий от раскаленного асфальта, казалось, намертво застревал в пространстве между плотными живыми изгородями, которые высились над головами, как зеленые зубчатые стены. — Давит на психику, — вздыхает мама. Ощущение такое, будто сами застряли здесь, как в ловушке. — Похоже на Хэмптон-Кортский лабиринт, помните? — Ну да, — отвечает Джессика. — Нет, — возражает Джоанна. — Ты тогда была еще маленькой. Вроде Джозефа сейчас. Джессике уже исполнилось восемь, Джоанне — только шесть. Узенькая дорожка или, как они ее называли, «тропинка», извиваясь, поворачивала то в одну сторону, то в другую, и разглядеть что-либо впереди было невозможно. Так что на случай если вдруг «из ниоткуда» вырулит машина, старались идти ближе к изгороди и не спускали собаку с поводка. Держать поводок всегда доставалось Джессике, как самой старшей. Она и дрессировкой занималась: тратила уйму времени, командуя: «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!», на что мама говорила: была бы и ты у нас послушной, как собачка. Джессика всегда была за главную, всем распоряжалась, и Джоанна слышала от матери: «Неплохо, знаешь ли, жить своим умом. Тебе нужно уметь постоять за себя, думать своей головой…», но Джоанне совсем не хотелось думать своей головой. Автобус высадил их на широком шоссе и после «сущего бардака» — когда мама, заткнув Джозефа, как какой-нибудь кулек, под мышку, свободной рукой пыталась разложить навороченную детскую коляску, Джессика с Джоанной выносили из автобуса сумки с покупками, а пес носился, предоставленный самому себе, — потащился куда-то дальше. — Хоть бы раз кто помог, так нет же, — жалуется мама. — Заметили? Конечно. — У вашего отца в деревне просто сраная идиллия, — вырывается у нее, когда автобус отъезжает в сизоватой дымке выхлопных газов и горячего воздуха. — Не вздумайте ругаться, — машинально добавляет она. — Ругаться можно только мне. Машины у них больше нет — на ней уехал «этот козел», отец. Он пишет книги, точнее, «романы»: однажды снял один с полки и показал Джоанне, ткнув пальцем в фотографию на обороте со словами: «Это я». Но читать не разрешил, хотя Джоанна к тому времени читала уже довольно бегло. «Не сейчас, когда-нибудь потом. Боюсь, я пишу для взрослых, — со смешком. — Ну, там, всякое-разное…» Отца звали Говард Мэйсон, а маму — Габриэль. Иногда, заслышав имя, люди расплывались в восторженных улыбках и спрашивали: «Так это вы тот самый Говард Мэйсон?» А иногда интересовались без улыбок, «не он ли тот Говард Мэйсон», что чем-то отличалось, хотя Джоанна не могла объяснить, чем именно. Мама говорила, отец сорвал их с насиженного места и увез в «какую-то глухомань». «Или в Девон, как эта глухомань обычно зовется», — уточнял отец, говоря, что хочет себе «место, где можно творить», и вообще, всем им не помешает «стать ближе к природе». «И никакого телевизора!» — заявлял он так, будто это должно было их обрадовать. Джоанна все еще скучала по школе, друзьям, Чудо-женщине из «Лиги справедливости» и домику на улице, вдоль которой можно было пройти к магазинчику и купить там выпуск «Бино», лакричную палочку и яблоки трех сортов на выбор. Тогда как здесь приходилось плестись сначала по тропинке, потом по шоссе, пересаживаться с одного автобуса на другой, после чего проделывать то же самое в обратном порядке. Перебравшись в Девон, отец первым делом купил полдюжины рыжих кур и улей с пчелами. Всю осень он перекапывал сад перед домом, чтобы тот был «подготовлен к весне». С приходом дождей сад размыло в грязь, а грязь разнесло по всему дому — да так, что следы находили даже на простынях. Когда наступила зима, кур, так и не успевших снести ни одного яйца, передушила лиса, а пчелы перемерли от холода — «неслыханная история», как выразился отец, пообещав, что опишет это в своей новой книге, то есть «романе», над которым сейчас работает. «Ну тогда, значит, все хорошо», — подытожила мама.