Живые изгороди были повсюду. Густые и плотные, они башенными стенами возвышались над головой. Гудронное покрытие дороги источало жар, казалось, он застревал в этих зарослях, не найдя выход. Воздух был пропитан смутной тревогой, словно они попали в западню. - Гнетущее зрелище, - сказала мама, - совсем, как в лабиринте Хэмптон-Корта, помните? - Я помню, - отозвалась Джессика. - А я нет, - ответила Джоанна. - Ты была тогда малышкой, - произнесла мама, глядя на Джоанну, - совсем как наш Джозеф. Сейчас Джоанне шесть, Джессике восемь. Впереди змеилась узкая дорога (они всегда называли ее «тропинка»). Она круто уходила то в одну, то в другую сторону, и невозможно было угадать, что ждет их там, за очередным поворотом. В любой момент как из-под земли могла выскочить машина, поэтому приходилось жаться к изгородям и не спускать собаку с поводка. Держать поводок всегда доставалось Джессике. Она была старшей и много времени проводила с собакой, обучая ее разным командам. «Рядом!», «сидеть!», «ко мне!». Мама частенько выражала желание увидеть столько же послушания в самой Джессике, но ее старшей дочери куда привычней было командовать. Джоанне же мама объясняла: «Знаешь, хорошо иметь свою голову на плечах. Ты должна уметь постоять за себя, сама принимать решения». Но Джоанне не хотелось принимать решения. Автобус подобрал их на шоссе. Когда они, наконец, приехали, оказалось, что выгрузиться всем на остановке, - та еще морока. Джозеф был зажат у мамы под мышкой словно сверток, а свободной рукой она пыталась разложить новомодную детскую коляску. Джессика и Джоанна вместе вытаскивали из автобуса покупки. Собака была предоставлена сама себе. - Да уж, помощи ждать не приходится, сейчас никто никому не помогает - вздохнула мама. Дети знали, что она права. - Деревенская идиллия вашего отца, черт бы ее побрал, - выругалась мама, когда автобус растворился в голубоватой дымке жара и выхлопов. И тут же добавила по привычке: - Не сквернословить! Мне можно, вам – нет. Машины у них больше не было. Она испарилась вместе с отцом («выродком»). Папа писал книги, «романы». Однажды он достал одну с полки, показал Джоанне фотографию на обложке и сказал: «Это я». Но читать ей не позволили, хотя она уже неплохо умела. («Рано тебе, я ведь пишу для взрослых», - рассмеялся он. «Есть вещи, которые, в общем…») Папу звали Говард Мэйсон, маму Габриель. Иногда при виде отца люди приходили в восторг, улыбались и спрашивали: «Вы - Говард Мэйсон?» Иногда вопрос звучал серьезно: «Тот самый Говард Мэйсон?» (Джоанна чувствовала, что разница есть, но не могла понять, в чем она заключается.) Мама говорила, отец лишил их корней и поселил «у черта на куличках». «Под общеизвестным названием Девон»,- парировал папа. Он стоял на своем: чтобы писать, ему нужно «пространство», да и всем будет полезно слиться с природой. «Никакого телевидения»!- восклицал он, как будто этому можно радоваться. Джоанна все еще скучала по друзьям, школе, Чудо - женщине и домике на улице, по которой можно прогуляться до магазина. Там продают комиксы и конфеты с лакрицей, а яблоко можно выбрать из трех сортов. Вместо этого ей приходилось идти по тропинке, потом по дороге, ехать на двух автобусах, а затем проделывать все снова в обратном порядке. Первое, что сделал отец, когда они переехали в Девон, - купил шесть рыжих кур и пять ульев с пчелами. Всю осень он вскапывал сад перед домом, чтобы тот был «готов к весне». Когда шел дождь, сад превращался в грязь. Грязь расползалась по всему дому и обнаруживала себя даже на простынях. С наступлением зимы лисы поели всех кур, которые так и не успели снести ни одного яйца. Пчелы перемерзли. Папа заявил, что это неслыханное явление, и собирался описать все в своей новой книге («романе»). «Ну, конечно, ради романа можно и пострадать», - сказала мама.