Kate Atkinson, "When Will There Be Good News" Казалось, что кусты, стеной росшие у обочины дороги, задерживали жар, исходящий от раскаленного асфальта, не позволяя ему раствориться в воздухе. «Выглядит удручающе», - сказала мать. Дети чувствовали себя как в ловушке. «Напоминает лабиринт в Хемптон Корт, не правда ли?» «Да», - согласилась Джессика. «Нет», - сказала Джоанна. «Ты была совсем маленькой, примерно как сейчас Джозеф», - объяснила мать. Сейчас Джессике было восемь лет, а Джоанне шесть. Узкая дорога, которую семья именовала тропинкой, змеилась то в одну, то в другую сторону, так что невозможно было увидеть что скрывается за поворотом. Собаку они держали на поводке и старались держаться как можно ближе к обочине дороге, чтобы ненароком на них не выскочила машина. Так как Джессика была старше, то держать собаку обычно приходилось ей. Она же ее научила ее командам «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!». Мать однажды сказала, что было бы хорошо, если бы Джессика была такая же послушная, как собака. Но Джессика всегда все контролировала. Мать однажды сказала Джоанне «самостоятельность в мыслях — ценное качество. Нужно уметь за себя постоять и думать самой», однако Джоанне думать самой не хотелось. Автобус, высадив их на дороге, умчался прочь. Выгрузиться из него было не так то просто. Мать держала Джозефа под мышкой, словно пакет, а другой рукой пыталась разобрать только что купленную для него коляску. Джессика и Джоанна выносили из автобуса покупки. Собака выпрыгнула сама. «Никто никогда не предлагает помочь», - посетовала мать. Дети это уже про себя отметили. «Чертова идиллия родины вашего отца», ругнулась мать, когда автобус исчез в облаке выхлопных газов, дымкой повисших в знойном воздухе. «Не смей ругаться», машинально отчитала она саму себя. «Ругаться можно только мне». Машины у них теперь не было. На ней уехал их подонок отец. Занимался он тем, что писал книги, «романы». Однажды, взяв одну из книг с полки, он показал ее Джоанне, обратив ее внимание на свой автограф на задней обложке. «Написана мной», - похвастался отец, но прочитать книгу не разрешил. «Тебе еще рано, ведь я пишу для взрослых...» Отца звали Говард Мейсон, а мать Габриель. Бывало, что люди спрашивали: «Вы тот самый Говард Мейсон?» и улыбались. А иногда можно было услышать недружелюбное «Тот самый Говард Мейсон? Как же, как же..». Джоанне такая разница в отношении была непонятна. Мать говорила, что отец «вырвал их корни и пересадил черт знает куда». «Если уточнить, то Девон», - отвечал отец. По его словам, ему требовалось «пространство, чтобы писать», вдобавок, им всем полезно «быть ближе к природе». «И никакого телевизора», произносил он таким тоном, словно дети должны были этому радоваться. Джоанна скучала по школе, друзьям, Чудо-Женщине, магазинчику, в котором продавались комиксы «Бино» и лакричные леденцы, и целых три сорта яблок, до которого можно было либо добраться пешком, либо проехать две остановки на автобусе, прежде чем проделать тот же путь в обратную сторону. Первым делом после переезда в Девон, отец купил шесть рыжих несушек и пчелиный улей. Всю осень напролёт он провёл ковыряясь в грядках, «подготавливая» их к весне. Во время дождей, огород превращался в грязь, которая впоследствии разносилась по всему дому, вплоть до кроватей. Зимой лиса унесла всех кур, так и не успевших снести не единого яичка, а пчелы замерзли прямо в улье. «Неслыханное дело», по словам отца, который собирался использовать этот факт в своем следующем романе. «Так тому и быть», прокомментировала мать.