Над бетонированной дорогой, с обеих сторон окруженной зелеными заборами, полностью заросшими плющом, поднимался прозрачный пар, передергивая воздух, заключенный между этими густыми изгородями, которые возвышались над их головами, как крепостные стены. «Выглядит так угнетающе», - заметила мать. Они сами чувствовали себя заключенными. «Как лабиринт в Хэмптон Корт. Помните?» - повернулась она к девочкам. «Да», - сказала Джессика. «Нет», - ответила Джоанна. «Ты была тогда совсем маленькая, - сказала ей мама. - Может, как Джозеф сейчас». Джессике было восемь, Джоанне – шесть. Узкая «хромая» дорожка вилась змейкой, резко меняя повороты, так что они ничего не могли видеть впереди себя. Здесь им приходилось брать пса на поводок и держаться ближе к заборам, на случай, если «ни с того ни с сего» из-за поворота выскочит машина. Джессика была старшей, так что поводок брала всегда она. К тому же, она уже давно дрессировала собаку. Рядом, сидеть, за мной! Мама говорила, что она была бы счастлива, если бы Джессика была такой же послушной, как ее пес. Но Джессика была самостоятельной. Другое дело – Джоанна. Ей мама не раз уже повторяла, что «надо иметь собственное мнение», что она «должна уметь себя защищать и быть самостоятельной». Но Джоанне не давалось ни то ни другое. Водитель притормозил у обочины, и они вышли из автобуса, хотя на самом деле не вышли, а вывалились. Мама одной рукой держала Джозефа, как сверток, под мышкой, пока другой отчаянно пыталась раскрыть его «экипаж». Джессика и Джоанна вдвоем вытаскивали пакеты с продуктами. «Ни разу никто не помог, - злилась мама. - Заметили?» Уж им-то было не заметить. «Вот она, хренова сельская идиллия вашего отца, - проворчала она, когда автобус скрылся в дыму и пыли, и автоматически добавила: - Вы так только не ругайтесь. Это мне уже можно…» Машины у них не было. Ее забрал их отец («ублюдок»). Он писал книги, «романы». Однажды он взял с полки один «роман», чтобы показать его Джоанне, ткнул пальцем в свою фотографию на задней обложке, пояснив: «Вот, это я», - но читать не дал, хотя она уже хорошо умела. ( «Нет, нет, не сейчас. Я пишу не для детей, - усмехнулся он. - Это книжка для взрослых, понимаешь …» ) Их отца звали Говард Мэйзон, маму – Габриэль. Одни люди, здороваясь, улыбались и говорили: «Вы и есть тот Говард Мэйзон…?» (А другие, уже не улыбаясь: «Так вы тот самый Говард Мэйзон…?» Между первыми и вторыми была какая-то разница, хотя Джоанна и не могла объяснить, какая.) Мама однажды сказала, что отец вырвал их из земли с корнем и выбросил на пустырь. «Или Девон, как его еще часто здесь называют», - парировал тот. Он заявил, что для того, чтобы писать, ему нужна атмосфера, а им пожить на лоне природы будет только полезно. «Причем без телевизора!» - добавил он так, как будто они только об этом и мечтали. Джоанна все еще скучала по своей старой школе, друзьям, любимой Вандер Вуман, вспоминала улицу, на которой они жили, их дом и ближайший магазин, где они часто покупали комиксы, жевательные конфеты и яблоки. Сейчас же до магазина приходилось сначала волочиться по хромой дорожке и шоссе, потом ехать на автобусе с пересадкой, и точно так же возвращаться домой. Когда они только переехали в Девон, отец первым делом купил шесть рыжих кур и улей с пчелами. Всю осень он перекапывал садик перед домом, так, чтобы «к весне он был готов». Когда шел дождь, садик превращался в болото, и грязь разносилась по всему дому, они даже на кроватях ее находили. Когда же наступила зима, к ним начала наведываться лиса и стащила всех кур, которые так и не успели отложить ни одного яйца, а пчелы замерзли от холода, что было просто неслыханно, как заявил отец. Он еще добавил, что напишет об этом в своем «романе». «Ну, тогда я за все спокойна», - съязвила мама.