Kate Atkinson, "When Will There Be Good News" (NB: название произведения переводить не нужно) Казалось, жар, поднимавшийся от асфальта, заперт между двумя плотными рядами живой изгороди, которые возвышались над головой, как крепостные стены. - Угнетающе, - сказала мама. Они тоже чувствовали себя как в ловушке. – Как в том лабиринте в Хэмптон-Корт, – сказала она. – Помните? - Да, - сказала Джессика. - Нет, - сказала Джоанна. - Ты была еще совсем маленькой, - сказала мама Джоанне. – Как сейчас Джозеф. Джессике было восемь, Джоанне шесть. Дорожка (они всегда называли ее «проселочная дорога») петляла из стороны в сторону, и было не видно, что впереди. Приходилось держать собаку на поводке и держаться вплотную к изгороди, на случай если «откуда ни возьмись» появится машина. Джессика была старшей, и ей всегда поручалось держать собачий поводок. Она много дрессировала собаку: «рядом!» или «сидеть!», или «ко мне!». Мама говорила, хорошо бы Джессика сама так же хорошо слушалась. Джессика всегда была за главного. Джоанне мама говорила: «Между прочим, совсем неплохо иметь собственное мнение. Надо стоять на своем, думать самой!», но Джоанна не хотела думать сама. Автобус высадил их на шоссе и поехал куда-то дальше. Вылезать из автобуса была «жуткая морока». Мама держала Джозефа подмышкой как сверток, а другой рукой пыталась раскрыть его новомодную коляску. Джессика и Джоанна совместными усилиями вытащили из автобуса все покупки. Собака слезла сама. «И никто тебе не поможет», - сказала мама. «Никогда, заметили?». Они заметили. «Черт бы побрал вашего отца с его деревенской идиллией!», - сказала мама, когда автобус уехал прочь в голубоватом мареве жары и выхлопных газов. «Не смейте ругаться!» - автоматически добавила она: «Это только мне разрешается». Они больше не ездили на машине. На машине уехал их папа («этот подонок»). Папа писал книги – «романы». Как-то он взял одну с полки и продемонстрировал Джоанне, показал на свою фотографию на задней обложке и сказал: «Это я», но почитать не разрешил, хотя она уже хорошо читала. («Пока нельзя, как-нибудь потом. Увы, я пишу для взрослых», - засмеялся он. – «Там есть кое-какие… э-э…»). Папу звали Говард Мейсон, маму звали Габриель. Люди иногда приходили в волнение и улыбались папе, и спрашивали: «Вы – Говард Мейсон?» (а иногда без улыбки: «тот самый Говард Мейсон», и это означало другое, только Джоанна не могла понять, что именно). Мама говорила, что папа их выкорчевал и пересадил «к черту на кулички». «Место, более известное, как Девоншир», - добавлял папа. Он говорил, ему нужно «где писать», и что им всем пойдет на пользу жить «поближе к природе». «Никакого телевизора!» - говорил он так, как будто все должны обрадоваться. Джоанна все еще скучала по школе и друзьям, по сериалу «Чудо-женщина» и по дому, от которого можно, не сворачивая, дойти до магазинчика, где продаются комиксы и лакричные палочки, и яблоки трех сортов, и не нужно идти сначала по проселочной дороге, потом по шоссе, потом ехать на двух автобусах, а потом все то же самое в обратную сторону. По приезде в Девоншир папа первым делом купил шестерых кур и полный улей пчел. Всю осень он вдоль и поперек перекапывал сад перед домом, чтобы «подготовить его к весне». Во время дождя сад превращался в болото грязи, и эта грязь подошвами обуви разносилась по всему дому, обнаруживаясь даже на простынях. Когда пришла зима, лиса сожрала всех кур, которые не успели снести ни одного яйца, а пчелы умерли от холода – небывалое дело, по словам папы, который заявил, что он все это опишет в новой книге (в «романе»). «А, ну тогда все в порядке», сказала мама.