Жара поднималась от асфальта и зависала в кронах деревьев, возвышавшихся вдоль обочины, словно крепостные стены. – Давит, – сказала мама, и они тоже почувствовали тяжесть ветвистого свода. – Как лабиринт в Хэмптон-Корт, – сказала мама. – Помните? – Да, – кивнула Джессика. – Нет, – замотала головой Джоанна. – Ты тогда была совсем маленькая, – сказала мама Джоанне, – как сейчас Джозеф. Джессике было восемь, Джоанне – шесть. Узкая дорога – они называли её «аллея» – петляла из стороны в сторону, так что нельзя было видеть далеко вперёд. Приходилось держать пса на поводке и прижиматься ближе к обочине, на случай если вдруг, «откуда ни возьмись», появится машина. Джессика была старше, поэтому поводок всегда держала она. Джессика много времени уделяла тренировкам пса: «сидеть!», «лежать!», «ко мне!». Как бы маме хотелось, чтобы она была такой же послушной, как пёс. Джессика любила показывать характер. – Собственное мнение – это неплохо. В жизни надо думать самостоятельно и отстаивать свою позицию, – часто говорила мама Джоанне. Но Джоанна не хотела думать самостоятельно. Автобус высадил их на большой дороге и умчался вдаль. Выбираться всем вместе из автобуса была «морока». Мама держала Джозефа под мышкой, а другой рукой пыталась расстегнуть большую детскую коляску. В это время Джессика и Джоанна вытаскивали покупки, псу же приходилось следить за собой самому. – Никто никогда не помогает. Вы заметили? – спросила мама. Они заметили. – Хренова сельская идиллия, мечта вашего отца, – сказала мама, когда автобус растворился в едком голубом облаке пыли и дыма, – И не смейте ругаться! Плохие слова можно произносить только мне. У них больше не было машины. Их отец («сволочь») уехал на ней. Отец писал книги, «романы». Иногда он снимал их с полки, показывал Джоанне свою фотографию на задней обложке и произносил: «Это я!». Но Джоанне не разрешали читать папины книги, хотя она уже хорошо читала. – Ещё рано. Потом, когда подрастёшь. Боюсь, я пишу для взрослых, – смеялся он в ответ. – Там есть такое, ну... Их отца звали Говард Мэйсон, а маму – Габриэлла. Иногда люди оживлялись и с улыбкой спрашивали: «Так вы и есть Говард Мэйсон?» А иногда без улыбки: «Тот самый Говард Мэйсон?» Джоанна чувствовала, что есть разница, но не была уверена, в чём именно. Мама говорила, что отец поднял их с насиженного места и привёз «к чёрту на кулички». «Более известные как Девон», – добавлял отец. Он говорил, что ему нужен «простор для творчества», и что им всем полезно быть «ближе к природе». «Никакого телевизора!» – восклицал он, будто им это должно понравиться. Джоанна всё ещё скучала по школе, друзьям, Чудо-Женщине и дому на улице, по которой можно было пешком пройтись до магазина, где продавались комиксы, лакричные палочки и можно было выбирать из трёх видов яблок. Теперь же, чтобы что-то купить, приходилось идти по аллее, затем по дороге, ехать на двух автобусах, а потом повторять это в обратном порядке. Первым делом, переехав в Девон, их отец купил шесть рыжих куриц и улей с пчёлами. Всю осень он перекапывал сад перед домом, чтобы быть «готовым к весне». После дождя сад превратился в большую лужу, грязь из которой быстро распространилась повсюду, они находили её даже на простынях. Когда пришла зима, лиса съела всех куриц (они не успели снести ни одного яйца), а пчёлы замёрзли насмерть. По словам отца, это было неслыханно. Он сказал, что напишет об этом в своей книге («романе»). «Тогда всё в порядке», – сказала мама.