Жар поднимался от асфальта и повисал, будто замурованный меж густых кустов, которые неприступными стенами громоздились над их головами. - Выглядит зловеще, - сказала мама. Было ощущение, что их тоже замуровали. - Прямо как лабиринт в Хэмптон Корте, помните? - Да, - ответила Джессика. - Нет, - ответила Джоанна. - Ты была тогда еще совсем маленькой, - пояснила мама Джоанне. – Такой, как Джозеф. – Джессике было восемь, а Джоанне – шесть. Узкая дорога (они прозвали ее «тропинкой») извивалась и петляла так, что за поворотами ничего не было видно. Приходилось держать собаку на поводке и плотнее прижиматься к кустам на случай, если «откуда ни возьмись, выскочит машина». Джессика была старшей, и поэтому только ей всегда разрешалось держать поводок. Она часто возилась с собакой и подолгу дрессировала ее: «Рядом!», и «Сидеть!», и «Ко мне!». Мама сказала, что хорошо бы, Джессика слушалась так же, как и собака. Решала всегда все Джессика. Мама сказала Джоанне: - Знаешь, неплохо иногда и свою голову на плечах иметь. Нужно уметь самой за себя постоять, жить своим умом. – Однако жить своим умом Джоанна не хотела. Автобус высадил их на большой дороге и поколесил куда-то дальше. Выход из автобуса превращался для них каждый раз в настоящую «мороку». Мама держала Джозефа, словно какой-то сверток, подмышкой, а свободной рукой пыталась разложить новенькую коляску. Джессика и Джоанна вдвоем стаскивали сумки с автобусных ступеней. Собака выбиралась сама. – И ведь никто же никогда не поможет, - сказала мама. – Заметили? – Да уж. Они заметили. - Папочкина чертова деревенская идиллия, - произнесла мама, когда автобус скрылся в голубоватой дымке выхлопных газов и жара. – Не смейте ругаться, - тут же прибавила она автоматически, - ругаться можно только мне. Машины у них больше не было. На ней уехал папа («этот подлец»). Папа писал книги, которые назывались «романами». Один такой роман он взял с полки, показал его Джоанне и, ткнув пальцем в фотографию сзади на обложке, сказал: - Это я! - но прочитать эту книгу ей не разрешили, хотя читала она уже довольно много. («Тебе еще рано, как-нибудь попозже, я, видишь ли, пишу для взрослых, - он засмеялся, - там такое написано, что…») Папу звали Говард Мейзон, а маму – Габриэль. Иногда люди оживлялись и с улыбкой спрашивали папу: «Вы тот самый Говард Мейзон?» (а иногда без улыбки: «Тот, что ль, Говард Мейзон?», - и последнее звучало как-то по-другому, хотя Джоанна не совсем понимала, в чем, собственно, разница). Мама сказала, что папа выдрал их с корнем и засадил «в этой тьмутаракани». - В народе Девоном зовется, - парировал папа. Он сказал, что ему необходим «простор, чтобы писать» и что им всем полезно будет пожить «на лоне природы». – И даже телевизора не будет, - произнес он так, как будто тут было чему радоваться. Джоанна все еще скучала по школе, и по друзьям, и по приключенческим сериалам, и по дому, что стоял на улице, по которой можно было дойти до магазина и купить комиксы, и лакричные леденцы, и яблоки любого из трех сортов. Теперь же приходилось идти по тропинке, потом по дороге, потом пересаживаться с одного автобуса на другой, а потом проделывать все то же самое в обратном порядке. После переезда в Девон папа первым делом купил шесть рыжих кур и улей с пчелами. Всю осень напролет он перекапывал сад перед домом, чтобы «подготовиться к весне». Когда пошли дожди, сад превратился в месиво, и грязь разнеслась по всему дому, просочившись даже в постельное белье. С приходом зимы лиса съела всех кур, так и не дав им снести ни одного яйца, а пчелы перемерзли – и такого, по словам папы, еще свет не видывал. Он даже объявил, что напишет об этом в «романе» - то есть, в книге, которую он писал. - Ну, значит, так и надо, - сказала мама.