Жар, поднимавшийся над шоссе, казалось, попадал в ловушку в густой живой изгороди, возвышавшейся у них над головами, словно зубчатые стены замка. – Гнетущее впечатление, – сказала мама. По ощущениям они тоже будто попали в ловушку. – Как в лабиринте в Хэмптон-корте. Помните? – Да, – ответила Джессика. – Нет, – возразила Джоанна. – Ты была совсем маленькой, – обратилась мама к Джоанне. – Как сейчас Джозеф. – Джессике было восемь лет, а Джоанне – шесть. Маленькая дорога (они всегда называли ее «улочкой») извивалась змеей то в одну сторону, то в другую, так что и не разглядишь, что там впереди. Приходилось держать собаку на поводке и прижиматься к ограде на тот случай, если «откуда ни возьмись» появится машина. Джессика была самой старшей, поэтому за собачий поводок держалась всегда она. Уйму времени она тратила на дрессировку собаки, крича «Рядом!», «Сидеть!» и «Ко мне!». Маме хотелось бы, чтобы Джессика была такой же послушной, как собака. Джессика всегда была заправилой. А Джоанне мама говорила вот что: – Хорошо иметь собственную голову на плечах, понимаешь? Нужно уметь постоять за себя, думать самой. – Только Джоанне думать самой не особо хотелось. Автобус высадил их на большой дороге и уехал куда-то прочь. Их заставили выйти из автобуса из-за «болтовни». Мама держала под мышкой Джозефа как посылку, а другой рукой пыталась открыть его новенькую коляску. Джессика и Джоанна вместе вытащили покупки из автобуса. Собака позаботилась о себе сама. – Никто никогда не помогает, – сказала мама. – Заметили? – Да, они заметили. – Деревенская идиллия вашего отца, мать его! – воскликнула она, в то время как автобус исчез в голубом мареве из дыма и зноя. – И не вздумайте ругаться, – добавила она автоматически, – ругаться можно только мне. Машины у них больше не было. В ней уехал их отец («ублюдок»). Отец писал книги – «романы». Как-то он снял одну с полки, показал Джоанне, ткнул пальцем в свою фотографию сзади на обложке, сказал: «Это я», только вот читать книгу ей было запрещено, хотя она уже прекрасно это умела. («Не сейчас, потом как-нибудь. Боюсь, мои книги для взрослых, – засмеялся он. – Есть там кое-что такое, в общем…») Отца звали Говард Мейсон, а мать – Габриэлла. Иногда люди радовались, улыбались отцу и говорили: «Вы тот самый Говард Мейсон?» (А иногда не улыбались, говоря «этот Говард Мейсон» – вроде разница была, но в чем, Джоанна сказать не могла.) Мама говорила, что отец заставил их покинуть родные места, чтобы поселиться «у черта на куличках». – Или на нормальном языке это называется Девон, – говорил отец. Он утверждал, что ему нужно «пространство, чтобы писать» и что им пойдет на пользу «соседство с природой». – Без телевизора! – добавлял он, как будто такое им бы понравилось. Джоанна скучала по школе, по своим друзьям, по Чудо-Женщине, по дому на улице, по которой можно было пройти до магазина, купить там комиксы «Бино» и лакричный леденец и выбрать из трех разных сортов яблок, а не быть вынужденным идти по улочке, потом по дороге, ехать на двух автобусах, а потом еще и повторять все то же самое в обратном порядке. Когда они переехали в Девон, отец первым делом купил шесть рыжих куриц и улей, полный пчел. Всю осень он копался в саду перед домом, так чтобы все было «готово к весне». Когда шел дождь, сад превращался в грязь, и ее следы оказывались повсюду в доме, даже на простынях. Когда наступила зима, кур, которые даже не успели снести яйца, передушила лиса, а пчелы замерзли до смерти. Это было настолько неслыханным, по словам отца, что он решил все это вставить в книгу («роман»), которую писал в то время. «Значит, все нормально», – подытожила мама.