Заросли густого кустарника по обочинам дороги вздымались над ними, как зубчатая стена, не давая развеяться жару, неподвижно нависшуму над раскаленным асфальтом. – Жутко, – сказала мама. Они тоже ощущали себя в западне. – Как лабиринт в Хэмптон Корт, – добавила она. – Помните? – Да, – ответила Джессика. – Нет, – сказала Джоанна. – Ты была еще малышкой, – обратилась мама к Джоанне. – Как сейчас Джозеф. – Джессике было восемь, Джоанне шесть. Узкая дорога (или, как они ее называли, «проселка») змеилась туда и сюда, так что нельзя было видеть, что впереди. Им приходилось вести собаку на поводке и держаться ближе к кустарнику, на тот случай, если машина вдруг вынырнет из-за поворота. Джессика была старшей, так что ей всегда выпадало держать поводок. Она беспрерывно тренировала собаку. То и дело слышалось: «К ноге!» «Сидеть!» «Сюда!». Мама пожалела, что Джессика не была такой же покорной, как собака. Джессика всегда всеми командовала. Мама назидала Джоанну: «Знаешь, надо принимать свои решения. Нужно уметь за себя постоять и думать своей головой». Но Джоанна не хотела думать своей головой. Автобус высадил их на большой дороге и затем продолжал путь куда-то дальше. Какая это была канитель, высаживаться из автобуса! Мама зажимала Джозефа под мышкой, как какую-то бандероль, а другой пыталась раскрыть его новомодную коляску, нежелающую раскрываться. Джессика и Джоанна вместе выгружали покупки из автобуса. Никому уже не было дела до собаки. «Никто никогда не помогает, – пожаловалась мама. – Вы когда нибудь замечали?» Они замечали. – Эта е-ная деревенская идиллия вашего отца, – вырвалось у мамы всердцах, когда их автобус отъехал в голубом облаке выхлопных газов и зноя. – Не смейте ругаться, – добавила она автоматически. – Только мне можно ругаться. У них больше не было машины. Их отец, («сволочь»), в ней уехал. Отец писал книги, «романы». Как-то он снял одну из них с полки, показал ее Джоанне, коснулся пальцем до фотографии на задней обложке, и сказал: «Это я», но не дал ей читать, хотя она уже довольно бегло читала («Пока нет, но когда-нибудь. Боюсь, я пишу для взрослых, – засмеялся он. – Там есть такое, понимаешь...».) Их отца звали Говард Мейсон, а маму звали Габриэль. Иногда люди оживлялись, расплывались в знающей улыбке и спрашивали, «Вы тот самый Говард Мейсон?» (А иногда, без улыбки, «Тот самый Говард Мейсон», что звучало по-другому, хотя насколько, Джоанна не знала.) Мама говорила, что отец снял их с насиженного места и перевез «черт знает куда». «Или в Девон, как это обычно называется», - поправил отец. Он объяснил, что ему нужно «где писать», и что для них всех лучше быть «ближе к природе». «И никакого телевизора!» - таким голосом, как будто им всем это должно понравиться. Джоанна скучала по своей школе, друзьям, комиксу «Чудо-Женщина» и дому на улице, по которой можно было дойти пешком до магазина, где продавался комикс «Бино» и барбарисовая тянучка, и можно было выбрать из трех сортов яблок, вместо того чтобы сначала идти по проселку, затем по дороге, потом ехать на двух автобусах, и наконец все это в обратном порядке. Переехав в Девон, отец сразу купил шесть красных куриц и пчелиный улей. Всю осень он перекапывал огород перед домом, чтобы он был «готов к весне». Дождь превратил огород в грязь, которая потом развезлась по всему дому и даже очутилась в кроватях. Зимой лисица съела кур, прежде чем они снесли хотя бы одно яйцо, а пчелы все замерзли, что было неслыханно, по мнению папы, который сказал, что он собирается написать обо всем этом в книге («романе») над которой он работал. «Чтож, тогда пускай», сказала их мама.