Жар, идущий от асфальта, не развеивался, попадая в западню из живых изгородей, что крепостными стенами возвышались по обеим сторонам дороги. - Душно, - сказала мама. Они тоже ощущали себя в западне. – Как лабиринт в Хэмптон Корте, - добавила она, - помните такой? - Да, - ответила Джессика. - Нет, - ответила Джоанна. - Ты была тогда совсем маленькой, - объяснила мама Джоанне, - как Джозеф сейчас. Джессике было восемь, Джоанне - шесть. Узкая дорога (она называли ее не иначе как проулок) вилась змеей - невозможно было разглядеть, что там за поворотом. Пришлось взять собаку на поводок и держаться ближе к живой изгороди, на случай если вдруг «выскочит» машина. Джессика была самой старшей, и именно ей всегда поручали вести собаку. Она тратила кучу времени, обучая пса всем этим «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!». Мама мечтала вслух о том, чтобы Джессика была такой же послушной, как и собака. Ответственность тоже всегда лежала на Джессике. Джоанне мать твердила: «Знаешь, хорошо иметь свою голову на плечах. Защищай свое мнение, учись думать сама». Но Джоанне думать самой не хотелось. Автобус высадил их на шоссе и продолжил свой путь. Высадиться – это был тот еще «ералаш». Мама одной рукой зажимала Джозефа под мышкой, будто какой сверток, а другой пыталась разложить его новомодную коляску. Джессика и Джоанна тоже трудились, вынося покупки из автобуса. Пес присматривал сам за собой. – Никогда никто не поможет, - посетовала мама, - заметили? Они заметили. - Вот она, чертова сельская идиллия, которую так любит ваш папочка, - сказала мама, когда автобус растворился в голубоватой дымке. – Не выражайтесь, - тут же машинально добавила она, - выражаться можно только мне. Машины у них больше не было. На ней уехал отец («негодяй»). Отец писал книги – то, что называется «романы». Однажды он взял один с полки и показал Джессике свою фотографию на обороте со словами: «Это я», но читать не разрешил, хотя она читала уже довольно хорошо. (- Не сейчас, когда-нибудь потом. Я пишу для взрослых, - он хмыкнул, - тут про всякую такую ерунду...) Отца звали Говард Мэйсон, а маму Габриэль. Иногда люди при виде отца оживлялись и с улыбкой спрашивали: «Вы тот самый Говард Мэйсон?» (Или порой без улыбки «вот тот Говард Мэйсон», что звучало как-то иначе, хотя Джоанна не могла понять, в чем именно разница.) Мама говорила, что отец сдернул их с насиженного гнезда и поселил «в богом забытом месте». «В Девоне, точнее говоря», - добавлял отец. Он утверждал, что ему требовалось «пространство, чтобы творить», и что для всех них будет лучше жить на лоне природы. «Никакого телевизора!» - восклицал он, как будто в этом было что-то хорошее. Джоанна все еще скучала по школе и друзьям, по мультикам с Чудо-женщиной, по дому, от которого можно было прогулочным шагом дойти до магазинчика и купить, к примеру, комикс «Бино» и лакричную палочку, или выбрать из трех сортов яблок – и для этого не надо было сначала тащиться по проулку, потом по шоссе, потом ехать на двух автобусах, а затем повторять все то же самое в обратном порядке. Первое, что сделал отец по приезду в Девон – купил шесть рыжих кур и улей, полон пчел. Всю осень он копался в саду перед домом, «готовя сад к весне». Когда зарядили дожди, сад превратился в болото. Грязь разносилась по всему дому, даже простыни оказывались запачканными. Зимой пришла лисица и съела всех кур, те не успели снести ни одного яйца, а пчелы замерзли насмерть, что, по мнению отца, было неслыханно. Он сообщил, что опишет все эти события в книге («романе»), над которой сейчас работает. «А, ну тогда все отлично», - сказала мама.