Зной над асфальтом будто путался в живых изгородях, возвышавшихся над головами детей, как крепостные стены. – Душно, – сказала мама. Казалось, они все тоже запутались. – Прямо как в Хэмптон-кортском лабиринте, помните? – спросила она. – Ага, – ответила Джессика. – Не-а, – покачала головой Джоанна. – Ты была еще совсем маленькой, – объяснила мама. – Как сейчас Джозеф. – Джессике было восемь, Джоанне – шесть. Узкая дорога (они называли ее «аллея») круто извивалась, и за поворотом ничего нельзя было увидеть. Пса следовало держать на поводке, а идти впритык к кустам, если «вдруг выскочит машина». Джессика была старшей, поэтому именно она всегда вела собаку. Девочка постоянно ее дрессировала: «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!» И от Джессики мама хотела такого же послушания. Но дочь всегда сама стремилась командовать. Мама наставляла Джоанну: «Знаешь, было бы неплохо думать своей головой. Нужно уметь за себя постоять, у тебя должна быть своя точка зрения», – но Джоанне было хорошо и без своей точки зрения. Автобус высадил их на шоссе и уехал. Вывести детей было настоящей морокой. Мама держала Джозефа под мышкой, как сверток, а другой рукой отчаянно пыталась раскрыть хитроумную коляску. Джессика и Джоанна вместе вынесли покупки. Пес позаботился о себе сам. – Никто в этой жизни никому не помогает, – заметила мама. – Обратили внимание? – они обратили. – Херова сельская идиллия вашего папочки. – сказала мать, когда автобус скрылся в голубой дымке выхлопов и горячего воздуха. – Не ругайтесь, – спохватилась она машинально, – Только мне в нашей семье позволено ругаться. У них больше не было машины. На ней укатил их отец («ублюдок»). Он писал книги, «романы». Однажды он достал с полки один, показал Джоанне фотографию на обороте и сказал: «Это я», – но в руки не дал, хотя девочка уже хорошо читала. («Не сейчас, когда-нибудь потом. Боюсь, я пишу для взрослых, – он обронил смешок. – Ну, понимаешь, тут всякое такое…») Отца звали Ховард Мейсон, маму – Габриэлла. Иногда люди, восторженно улыбаясь, обращались к отцу: «Вы тот самый Ховард Мейсон?» (А иногда, без улыбки, произносили: «Ну, уж этот Ховард Мейсон», – что имело какой-то иной смысл, но Джоанна не совсем понимала какой.) Мама рассказывала, что папа вырвал их с корнем и посадил «у черта на куличках». «Другими словами, в Девоне», – добавлял отец. Он утверждал, что нуждается «в пространстве для творчества» и на них всех «слияние с природой» скажется положительно. «Никакого телевизора!» – говорил он с таким восторгом, будто это должно было им нравиться. Джоанна до сих пор тосковала по школе и друзьям, Чудо-Женщине и дому на улочке, ведущей к магазину, где можно было взять комикс «Бино» и лакричные палочки, выбрать яблоки из трех сортов... Теперь, вместо этого, приходилось тащиться по аллее и дороге, ехать автобусом с пересадкой, а потом проделывать то же самое в обратном порядке. Как только они переехали в Девон, папа купил шесть рыжих кур и улей с пчелами. Всю осень он перекапывал сад перед домом, «готовясь к весне». Когда шел дождь, сад превращался в болото, и грязь растаскивали повсюду в доме. Она попадала даже на простыни. С наступлением зимы лиса сожрала всех кур (не успевших снестись и разу), а пчелы вымерзли, что, как говорил отец, было неслыханно, и он собирался описать все это в своей новой книге («романе»). «Ну, и слава Богу», – сказала мама.