Кейт Аткинсон Когда придут добрые вести Жар поднимался от бетонной дорожки и стоял в воздухе неподвижно: казалось, он был заперт, как в ловушке, между плотными изгородями, высившимися над головами, как сторожевые башни. – Неуютно тут, – сказала мама. Они тоже чувствовали себя как в ловушке. – Совсем как лабиринт в Хэмптон-корте, – добавила мама. – Помните? – Ага, – сказала Джессика. – Не-а, – сказала Джоанна. – Ты была тогда совсем маленькой, – пояснила ей мама. – Как Джозеф. Джессике было восемь лет, Джоанне шесть. Узкая дорога (они называли ее «дорожкой») извивалась, сворачивая то влево, то вправо, так что впереди ничего было не разглядеть. Приходилось вести собаку на поводке и держаться поближе к забору, на случай, если вдруг вылетит машина («откуда только ее черти взяли?»). Джессика, как старшая, всегда держала поводок. Она без устали учила собаку командам: «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!». Мама говорила: хорошо бы сама Джессика так же слушалась, как собака. Джессика все время командовала. Мама твердила Джоанне: «Знаешь, пора бы уже иметь собственное мнение. Не поддавайся никому, живи своим умом». Но Джоанна своим умом жить не хотела. Автобус высадил их на шоссе и пошел дальше. Выбраться из него – это была, конечно, «мука мученическая». Одной рукой мама держала Джозефа, зажав его подмышкой, как какой-нибудь сверток, а другой пыталась разложить новомодную прогулочную коляску. Джессика и Джоанна в четыре руки выгружали пакеты с покупками. Собака вышла самостоятельно. – И никто никогда не поможет, – сказала мама. – Заметили? Еще бы не заметить. – А все эта сволочная папочкина идиллия на лоне природы… – ворчала мама. Автобус тем временем уже скрылся в голубоватой дымке жары и выхлопных газов. – А вы чтоб не вздумали мне ругаться, – прибавила она механически. – Ругаться можно только мне, больше никому. Они остались без машины. Отец («козел паршивый!») забрал ее и уехал. Отец писал книги, «романы». Как-то раз он снял свою книгу с полки и показал Джоанне собственную фотографию на задней стороне обложки: «Вот, это я». Но почитать эту книгу он ей не дал, хотя она уже отлично умела читать. («Всему свое время. Я пишу для взрослых, – засмеялся он. – Там есть такие вещи, знаешь ли…»). Отца звали Говард Мэзон, а маму – Габриэль. Иногда люди при виде отца вдруг оживлялись и спрашивали: «Вы – Говард Мэзон?» (А иногда без улыбки: «Тот самый Говард Мэзон?» Это звучало уже как-то совсем по-другому, хотя Джоанна и не смогла бы объяснить, почему.) Мама говорила, что отец вырвал их с корнями из родной почвы и пересадил «в эту дыру». «Чаще это место называют Девоном», – отвечал отец. Он говорил, что ему нужен «простор для творчества» и что им всем будет полезно «соприкоснуться с природой». «И никакого тебе телевизора!» – восклицал он, как будто это была бог весть какая радость. Джоанна до сих пор скучала по школьным подружкам, по мультфильмам про Чудо-Женщину, по городскому дому, по магазину, в который всегда можно забежать за комиксами про Бино, или за лакричными леденцами, или за яблоками, которых там всегда было сразу нескольких сортов. А здесь в магазин нужно было идти по дорожке, потом по шоссе, ехать на двух автобусах с пересадкой, и потом – все то же самое в обратном порядке. Как только они переехали в Девон, отец первым делом купил шесть рыжих кур и улей с пчелами. Всю зиму он вскапывал землю в саду перед домом, чтобы «подготовить ее к весне». После дождя сад превращался в болото, и грязь растаскивали ногами по всему дому, даже простыни были в грязи. Когда пришла зима, кур, так и не снесших ни одного яйца, съела лисица, а пчелы погибли от холода – случай неслыханный, по словам отца, который заявил, что опишет все это в своей новой книге («романе»). – Ну, тогда, конечно, и горевать не о чем, – сказала мама.