Раскаленный воздух, поднимавшийся от гудронированной дороги, казалось, запутывался в густой живой изгороди, возвышавшейся над ними, как зубчатая стена. - Действует подавляюще, - сказала их мама. Они тоже чувствовали себя попавшими в ловушку. - Как в лабиринте Хэмптон-Корта, - сказала она. – Помните? - Да, - ответила Джессика. - Нет, - ответила Джоанна. - Ты была тогда маленькая, - сказала мама Джоанне. – Как сейчас Джозеф. Джессике было восемь, Джоанне – шесть. Узкая дорога (они всегда называли ее «аллеей») извивалась сначала в одну, потом в другую сторону, так что впереди ничего не было видно. Приходилось вести пса на поводке и держаться обочины на случай, если машина «вдруг вылетит из-за поворота». Джессика была старшей, и поэтому она всегда держала пса за поводок. Она проводила с ним много времени, обучая командам, и только и слышалось, что «Сидеть!», «Рядом!» и «Апорт!». Мама хотела, чтобы Джессика была такой же послушной, как ее питомец. Джессика всегда была в ответе не только за себя, но и за сестру. Мама постоянно твердила Джоанне: «Иметь свое мнение – это нормально. Ты должна решать за себя сама, быть самостоятельной». Но Джоанне этого не хотелось. Автобус высадил их на шоссе и покатил дальше. Каждый выход из автобуса был ужасной морокой. Пока мама пыталась справиться с новомодной раскладной коляской, держа Джозефа под мышкой, как посылку, Джессика и Джоанна выносили пакеты с покупками. Пес был предоставлен сам себе. «Никто никогда не помогает, заметили?» - спросила мама. Конечно же, они заметили. «Вот она, чертова сельская идиллия вашего папочки», - устало произнесла мама, когда автобус уехал, оставив их в голубом облаке выхлопных газов. «Не выражайтесь!» - автоматически добавила она. – «В нашей семье только мне можно выражаться». Теперь у них не было машины. В машине уехал папа («ублюдок»). Папа писал книги, «романы». Однажды он взял одну из них с полки и показал Джоанне. «Это я», - сказал он, кивнув на фотографию на задней обложке, но читать книгу Джоанне не разрешил, хотя она уже хорошо читала. («Не сейчас, попозже. Боюсь, что пишу больше для взрослых», - усмехнулся он. – «Есть тут кое-что, как бы тебе сказать…»). Папу звали Говард Мейсон, а маму – Габриэла. Иногда люди оживленно улыбались папе и спрашивали: «Вы правда Говард Мейсон?» (А иногда без улыбки: «Так это вы тот самый Говард Мейсон?», что звучало по-другому, хотя Джоанна не очень понимала, в чем разница). Мама как-то сказала, что папа вырвал их с корнем и посадил «у черта на куличках». «Что более известно как Девоншир», - сказал папа. Он говорил, что ему необходимо «пространство для творчества» и что для всех будет лучше «поддерживать связь с природой». «И никакого телевизора!», - восклицал он, как будто это могло кого-то обрадовать. Джоанна еще скучала по школе, друзьям, Чудо-Женщине по телевизору и дому на улице с магазинами, где можно было купить комикс «Бино» и лакричный леденец и выбирать из трех видов яблок, а не идти пешком по аллее и шоссе и ехать на автобусе с двумя пересадками, чтобы потом отправиться в такой же долгий обратный путь. Как только они переехали в Девоншир, папа купил полдюжины рыжих кур и пчелиный улей. Всю осень он прокопался в саду перед домом, «чтобы подготовить сад к весне». После дождя сад превращался в настоящее болото, и грязь разносилась по всему дому, даже попадала на простыни. Когда наступила зима, лиса съела кур, которые так и снесли ни одного яйца, а все пчелы замерзли, что, по словам папы, было «беспрецедентно». Он обещал написать обо всем этом в книге («романе»), над которой работал. «Ну, тогда все в полном порядке», - сказала мама.