Жар, исходивший от асфальта, не развеивался, а висел, пойманный между высокими, похожими на крепостные стены, живыми изгородями, что росли по ее краям. - Подавляет. – сказала мама, да и дети чувствовали себя пойманными в ловушку. – Похоже на лабиринт в Хэмптон-Корт, помните его? - Да. – ответила Джессика. - Нет. – сказала Джоанна. - Ты была тогда совсем маленькой, - сказала мама Джоанне. – почти как Джозеф сейчас. Джессике было восемь, а Джоанне – шесть. Узкая дорога (они всегда называли ее «тропинкой») причудливо вилась между изгородями так, что невозможно было разглядеть, что за поворотом. Им приходилось вести собаку очень близко на случай, если машина внезапно «появится из ниоткуда». Джессика была старше сестры, поэтому поводок держала именно она. Практически все свое время она тратила на то, чтобы научить пса разным командам: «рядом», «сидеть» или «ко мне». Мама, бывало, жалела, что сама Джессика росла не такой послушной, как ее собака. Из двух сестер заводилой всегда была именно она. Мама часто говорила Джоанне: «Знаешь, ведь нет ничего плохого в том, чтобы жить своей головой. Надо учиться решать за себя и думать самостоятельно», однако, что-что, а думать самостоятельно Джоанна не хотела совершенно. Автобус высадил их на обочине широкой дороги и укатил куда-то вдаль. Выгрузить все семейство из автобуса было той еще морокой: мама держала Джозефа под мышкой, словно кулек, другой же рукой она пыталась развернуть его новомодную коляску; Джессика и Джоанна, в свою очередь, помогали вынести из автобуса пакеты с покупками, ну а пес был предоставлен себе. - И хоть бы кто помог. – сказала мама. – Вы заметили, что никто никогда не помогает? Они согласились. - Для вашего отца это место – просто сраная идиллия. – произнесла мама, когда автобус поехал дальше, окруженный синеватой дымкой выхлопа. – Даже не вздумайте ругаться, - автоматически поправилась она. – Только мне можно ругаться у нас в семье. Машины у них теперь не было. Их папа («этот ублюдок») уехал на ней. Он писал книги, «эти свои романы». Однажды, он снял с полки одну из книг, показал Джоанне фотографию на задней обложке и сказал: «Это я». Однако прочитать эту книжку он ей не разрешил, хотя у нее уже довольно неплохо получалось («Не сейчас, когда-нибудь потом. Боюсь, что те книги, что я пишу – для взрослых. – он засмеялся. – В них много такого… Ну, всякого…»). Их папу звали Говард Мейсон, а маму – Габриель. Иногда, встречаясь с папой, люди спрашивали его, возбужденно улыбаясь: «Неужели вы – Говард Мейсон?» (а иногда, уже без улыбки спрашивали о «том самом Говарде Мейсоне» (прим. Речь идет об известном в США гангстере, Говарде «Паппи» Мейсоне, осужденном на пожизненное заключение), который чем-то отличался от папы, хотя Джоанна и не могла понять - чем). Мама часто говорила, что папа вырвал их с корнем, а потом пересадил в «какую-то дыру». «Или в Девон, как эту дыру принято называть», - поправлял ее папа. Он утверждал, что ему нужно больше «места, чтобы писать», да и для них всех будет гораздо лучше, если «они будут ближе к природе». «И никакого телевизора!», - строго говорил он им так, будто там было, что смотреть. Джоанна все еще скучала по своей старой школе и друзьям, по Чудо-женщине и дому, мимо которого она ходила в магазин, где всегда можно было купить банку Beano и лакричных конфет, и где было целых три сорта яблок на выбор. Теперь же приходилось тащиться сначала по тропинке, потом по дороге, ехать на двух автобусах, а затем – обратно, и так – каждый раз. Первое, что сделал папа после переезда в Девон – купил шесть рыжих куриц и полный улей пчел. Всю осень он копался в саду перед домом, «подготавливая его к весне». Когда шел дождь, земля в саду превращалась в грязь, которая разносилась по всему дому, маме приходилось отстирывать от нее даже простыни. Зимой же лиса, забравшаяся в сарай, передавила всех куриц (те не успели снести ни одного яйца), а все пчелы умерли от холода. «Немыслимо», - сказал на это папа, добавив, что обязательно напишет об этом в своей следующей книге («Романе») «А, ну, тогда все в порядке», - ответила мама.