Казалось, жара, поднимающаяся от асфальта, не может вырваться из западни плотных живых изгородей, которые возвышались над их головами, будто крепостные стены. "Угнетающе", - сказала мать. Девочки тоже чувствовали себя как в западне. "Как в Хэмптон-Кортском лабиринте, - сказала мать. - Помните?" "Да", - ответила Джессика. "Нет", - ответила Джоанна. "Ты была совсем маленькой, - сказала мать. - Как Джозеф сейчас." Джессике было восемь лет, Джоанне - шесть. Узкая дорога (они всегда называли ее "наша улочка") извивалась то в одну, то в другую сторону, так что впереди ничего не было видно. Им приходилось держать пса на поводке и самим держаться поближе к изгородям на тот случай, если машина "выскочит как из-под земли". Джессика была старшей, поэтому держать поводок всегда доставалось ей. Она проводила уйму времени, дрессируя пса: "Рядом!", и "Сидеть!", и "Ко мне!" Мать говорила, что неплохо было бы самой Джессике поучиться послушанию у пса. Джессика всегда предпочитала руководить. Мать говорила Джоанне: "Понимаешь, нет ничего плохого в том, чтобы жить своим умом. Нужно уметь постоять за себя, решать все самостоятельно", только Джоанне не хотелось ничего решать самостоятельно. Они вышли из автобуса на шоссе, и он отправился куда-то дальше. Высадиться из автобуса всем семейством было "тягомотное мероприятие". Мать держала Джозефа, как сверток, под мышкой одной руки, а другой пыталась открыть его новомодную коляску. Джессика и Джоанна совместными усилиями выгрузили покупки. Пес спрыгнул сам. "И никто никогда не поможет, - сказала мать. – Обратили внимание?" Они обратили. "Долбаная деревенская идиллия вашего папаши!" - сказала мать, когда автобус отъехал, окутанный голубым облаком из жары и выхлопных газов. "Только чтоб от вас я таких слов не слышала, - добавила она автоматически, - это только мне разрешается." Машины у них больше не было. На машине уехал от них отец ("этот ублюдок"). Отец писал книжки, "повести". Как-то он взял одну с полки, показал Джоанне фотографию сзади на обложке и сказал "Это я!", но почитать книжку Джоанне не разрешили, хотя она уже хорошо умела читать. ("Тебе еще рано, как-нибудь потом. Знаешь ведь, я пишу для больших, - усмехнулся отец. - Там есть, ну, всякое такое...") Отца звали Ховард Мэнсон, а имя матери было Габриэла. Иногда люди, оживившись, улыбались отцу и спрашивали: "Тот самый Ховард Мэнсон?" (А иногда, без улыбки: "Этот самый Ховард Мэнсон?" - хотя в чем именно было отличие от предыдущего вопроса, Джоанна не понимала.) Мать говорила, что отец извлек их из привычной почвы и перенес "к черту на кулички". "Или в Девоншир, как чаще называют эти края", - откликался отец. Он говорил, что не может "писать в тесноте", и что им всем не помешает "быть ближе к природе". "И здесь нет телевизора!" - добавлял он, как будто это могло их обрадовать. Джоанна все еще скучала по школе, и подружкам, и Чудо-Женщине из комиксов, и дому на улице, по которой до магазина, где продаются комиксы, лакричные палочки и яблоки трех сортов на выбор, можно просто пройтись пешком, вместо того, чтобы тащиться сначала по улочке, потом по шоссе, потом с пересадкой на автобусе, и потом еще проделывать все то же самое в обратном порядке. Когда они переехали в Девоншир, отец первым делом купил шесть рыжих кур и улей с пчелами. Всю осень он вскапывал огород перед домом, чтобы "подготовиться к весне". Когда шел дождь, огород превращался в жидкую грязь, которая затем распространялась по всему дому, попадая даже к ним на простыни. Зимой лиса съела кур, которые так и не успели снести ни одного яйца, а все пчелы перемерзли, что, по словам отца, представляло собой совершенно неслыханное стечение обстоятельств, и он пообещал описать все это в своей книжке ("повести"), над которой сейчас работает. "Ну, коли так, то все в порядке", - сказала мать.