Кейт Аткинсон, "When Will There Be Good News" Раскаленный воздух поднимался от асфальта и, казалось, застревал между рядами плотного кустарника, который возвышался по краям дороги. -Довольно угнетающе, - заметила мать. Им тоже было не по себе. «Похоже на Лабиринт в Хэмптон-Корте. Помните?» Джессика помнила, а Джоанна нет. «Ты тогда была совсем маленькая, - утешила мать Джоанну, - как Джозеф». Джессике теперь было восемь, Джоанне – шесть. Узкая дорога (ее называли «проселочная») извивалась как змея, и невозможно было угадать, что ждет за очередным поворотом. Собаку пришлось взять на поводок, и они жались к обочине, ведь какая-нибудь машина могла «выскочить из ниоткуда». Джессика была самой старшей, поэтому она всегда вела собаку. Она тратила много времени на ее обучение, и были с успехом освоены команды «сидеть», «служить» и «ко мне». Мать шутила, что ей бы хотелось так же научить слушаться Джессику. Но Джессика сама всегда командовала. Джоанне мать, бывало, выговаривала: «Знаешь, неплохо бы и собственным умом жить! Нужно уметь постоять за себя, быть самостоятельной». А Джоанне вовсе не хотелось быть самостоятельной. Автобус высадил их на шоссе и помчался куда-то дальше. Было совсем не просто выбраться из автобуса со всеми их вещами - «такая морока». Мать зажала Джозефа под мышкой как пакет, а свободной рукой пыталась разложить его новомодную детскую коляску. Джессика и Джоанна вместе вытаскивали покупки из автобуса. Собаке пришлось самой позаботиться о себе. «И ведь никто никогда не поможет, - вздохнула мать.- Заметили?» Они заметили. -Эта долбанная деревенская идиллия вашего папаши!- произнесла мать, когда автобус исчез в мареве из голубоватой дымки газов и горячего воздуха. «Никогда не повторяйте такие слова, -автоматически добавила она. -Только мне можно говорить плохие слова». У них больше не было машины, ее забрал их отец («этот ублюдок»). Отец писал книги («романы»). Как-то он достал одну с верхней полки шкафа, протянул Джоанне и показал на фотографию на обороте: «Это я». Но прочесть книгу ей не разрешили, хотя она уже очень хорошо умела читать. («Не сейчас, когда-нибудь потом, я пишу для взрослых, - усмехнулся отец. - Там есть кое-что, кое-какие вещи, в общем..».) Отца звали Говард Мейсон, а мать – Габриэль. Иногда при виде отца люди начинали волноваться и, улыбаясь, говорили: «О, тот самый Говард Мейсон!» А иногда без улыбки: «А, тот самый Говард Мейсон…» И тогда это означало что-то другое, но Джоанна никак не могла понять, что именно. Мать говорила, что отец выдернул их с корнями и высадил «неизвестно где». «Известно где – в Девоншире», - поправлял отец. Он сказал, что ему нужно «пространство, чтобы писать», и что им всем будет полезно пожить «на лоне природы». «Никакого телевизора!» - сообщил он им с таким воодушевлением, как будто хотел их обрадовать. Джоанна до сих пор скучала по школе, по своим друзьям, по телесериалу про приключения Чудо-Женщины, по их прежнему дому. Там можно было пешком дойти до магазина, где продавались комиксы «Бино», лакричные конфеты и три сорта яблок. А теперь, чтобы сделать покупки, им приходилось идти по проселочной дороге, затем по шоссе, ехать на двух автобусах, а потом тем же утомительным путем возвращаться домой. Как только они переехали в Девоншир, отец купил шесть рыжих куриц и пчелиный улей. Он всю осень вскапывал садик перед домом, «чтобы подготовить его к весне». Когда пошел дождь, сад превратился в грязное месиво, и грязь разносили по всему дому. Даже в постель попадала земля. Курицы не снесли ни единого яйца, зимой их съела лиса, а пчелы погибли от мороза. Отец сказал, что это неслыханно, и что он напишет об этом в своей книге («в романе»). «Ну, тогда не о чем волноваться», - решила мать.