Исходящий от раскаленного покрытия жар, казалось, увязал в плотной, высокой живой изгороди, которая не давала ему рассеяться. – Невыносимо, – вздохнула мать. Девочки тоже чувствовали себя словно в ловушке. – Помните лабиринт в Хэмптон-Корте? – Да, – сказала Джессика. – Нет, – сказала Джоанна. – Ты была совсем малышкой, как Джозеф сейчас, – пояснила мать Джоанне. Джессике было восемь лет, Джоанне – шесть. Дорожка (обычно ее называли «тропинкой») петляла то в одну сторону, то в другую, – никакой возможности угадать, что впереди. Собаку приходилось вести на поводке, а самим держаться как можно ближе к изгороди – в любое мгновение из-за поворота могла вынырнуть машина. Джессике, как самой старшей, всегда доверяли поводок. Она тратила кучу времени на дрессировку собаки: «рядом!», «сидеть!», «ко мне!» Мать как-то обронила, что неплохо бы и самой девочке стать такой же послушной. Джессика всегда была командиршей. «Хорошо иметь свою голову на плечах, – учила мать Джоанну, – Нужно уметь постоять за себя, думать самостоятельно». Но думать самостоятельно Джоанне не хотелось. На хайвее они вышли из автобуса, который покатил дальше. Высадиться было не так-то просто: мать держала под мышкой Джозефа, словно посылку, а свободной рукой пыталась разложить модную навороченную коляску. Девочки дружно вытаскивали сумки с покупками. Пес был предоставлен сам себе. – Сроду не дождешься, чтоб кто-нибудь помог. Заметили? – проворчала мать. Они заметили. Автобус скрылся за голубой завесой из газа и зноя. Мать не унималась: – Ваш чертов папаша со своей сельской идиллией… Чертыхаться не смейте! Это можно только мне, – добавила она, как ни в чем не бывало. Машины у них больше не было – на ней укатил их папаша («сволочь»). Он писал книги – «романы». Однажды, показав Джоанне фотографию на задней стороне обложки, он заявил: «Это я», однако книгу в руки не дал, хотя дочь к тому времени и научилась хорошо читать. «Не сейчас, как-нибудь позже. Знаешь ли, я пишу для взрослых, – хохотнул отец. – Тут есть кое-что, э-э-э…» Его звали Говардом Мейсоном, а мать – Габриэллой. Порой, завидев их отца, люди приходили в восторг, улыбались и спрашивали: «Вы и есть Говард Мейсон?» (а иногда не улыбались и называли его «тот самый Говард Мейсон»; эти обращения отличались друг от друга, но Джоанна не понимала, чем именно). Мать жаловалась, что отец сорвал их с насиженного места и переселил к черту на кулички. «В Девон – так привычнее», – уточнял отец. Он настаивал, что «для творчества необходим простор», что жить «в гармонии с природой» полезно всем и заявил: «Никакого телевизора!» Да кому он нужен-то, этот телевизор! Джоанна до сих пор скучала по школе, друзьям, любимым мультикам. По дому, от которого рукой подать до магазина, где продаются комиксы, лакричные палочки и яблоки трех сортов. И не надо топать сначала по тропинке, потом по шоссе, колесить на двух автобусах и не забыть проделать то же самое в обратном направлении. В Девоне отец перво-наперво обзавелся шестью рыжими курицами и ульем с пчелами. Целую осень он вскапывал в саду землю, чтобы «подготовиться к весне». В ненастную погоду под ногами было месиво, и грязь разносилась по всему дому. Даже в постели попадала. Зимой явилась лиса и сожрала кур, которые и яйца-то снести не успели, а пчелы повымерзли – неслыханное дело, если верить отцу. Он сказал, что напишет об этом в своей новой книге («романе»). «И то неплохо», – успокоилась мать.