Горячий воздух, поднимавшийся от покрытой щебнем дороги, казалось, застревал в густой изгороди, которая подобно острым зубцам бойниц возвышалась над их головами. - Ну и душегубка, - сказала мама. Они тоже чувствовали себя застрявшими здесь навеки. - Как лабиринт в Хэмптон-Корте, - добавила она. - Да, - согласилась Джессика. - Нет, - возразила Джоанна. - Ты была совсем ребенком, - обратилась мама к Джоанне. - Как Джозеф сейчас. Джессике было восемь, Джоанне – шесть. Узкая дорога (они всегда называли ее дорожка) постоянно петляла, так что невозможно было видеть, что впереди. Надо было еще держать на поводке собаку и жаться к изгороди на случай неожиданно вынырнувшей из ниоткуда машины. Джессике по старшинству полагалось всегда вести собаку. Она тратила кучу времени, обучая ее командам «Рядом!», «Сидеть!» и «Ко мне!». Их мама говорила, что вот бы Джессика была такой же послушной, как собака. Джессика всегда была за старшую. Их мама твердила Джоанне: «Надо всегда иметь свою собственную голову, поняла? Ты должна уметь защищаться, думать самостоятельно». Но Джоанна не хотела думать самостоятельно. Автобус высадил их на шоссе, и укатил восвояси. Все это сопровождалось страшной суматохой. Мама держала Джозефа под мышкой словно бандероль, другой рукой пытаясь раскрыть его новомодную коляску. Джессика и Джоанна совместно трудились над выгрузкой покупок из автобуса. Собака была сама по себе. - И никто никогда не поможет - ворчала мать. - Вы заметили? Они заметили. - Ваш отец - долбанный сельский идеалист, - заявила мама, когда автобус отъехал в голубой дымке выхлопных газов. - Не ругайтесь, - добавила она машинально. – Только я могу ругаться. У них больше не было машины. На ней укатил их отец (подонок). Их отец писал книги, «романы». Как-то взял он одну из своих книг с полки и показал Джоанне. Он ткнул в свою фотографию на оборотной стороне и сказал: «Это я». Но ей не разрешалось ее читать, несмотря на то, что она уже довольно сносно читала. («Пока рано, как-нибудь. Боюсь, что я пишу для взрослых». Он засмеялся. «Там такие вещи, ну…») Их отца звали Хоуард Мейсон, а маму звали Габриель. Порой люди узнавали их отца. В восторге они улыбались ему и говорили: «Вы тот самый Хоуард Мейсон? (или иногда без всяких улыбок, «тот самый Хоуард Мейсон», как-то по-другому, хотя Джоанна не совсем понимала как). Мама сказала, что отец вырвал их с корнем и посадил неизвестно где. «Или в Девоне, как всем известно», - говорил их отец. Он говорил, что ему нужно пространство, чтобы писать, и им всем не помешает почувствовать себя частицей природы». «Никакого телевизора!» - заявил он так, словно для них это было верхом блаженства. Джоанна все-еще скучала по школе и своим подружкам, а также по Чудо-женщине и домику, мимо которого она бывало проходила, когда шла в магазин за покупками. Там она могла накупить всякой снеди, включая лакричные леденцы, яблок, аж три сорта. Вместо всего этого ей приходиться брести вдоль дороги по узкому тротуару, пересаживаться с автобуса на автобус, а потом все повторять в обратной последовательности. Первым делом, когда они переехали в Девон, их отец купил шесть рыжих куриц и улей с пчелами. Всю осень он перекапывал сад перед домом, чтобы все было готово к весне. Когда зарядили дожди, их сад превратился в грязное месиво, след от которого тащился по всему дому. Грязь даже забралась в их постели. Когда наступила зима, пришла лиса и сожрала куриц, не дав им снести ни одного яйца, а пчелы в улье замерзли, что было неслыханно, как сказал отец. Но он решил все это описать в своей книге (романе). «Ну, тогда все нормально» - сказала их мама.