Поднимаясь от раскаленного шоссе, воздух, казалось, плавился, пойманный в ловушку между мощными живыми изгородями, которые возвышались над их головами, как крепостные стены. – Духота, – сказала мама. Их будто тоже загнали в западню. – Как лабиринт в Хэмптон-Корте, – сказала мама, – помните? – Да, – ответила Джессика. – Нет, – ответила Джоанна. – Ты была совсем крошкой, – сказала мама Джоанне. – Как теперь Джозеф. Джессике было восемь, Джоанне – шесть. Узкая дорога (они называли ее «проселок») виляла туда-сюда, так что впереди ничего не было видно. Приходилось держать собаку на поводке и прижиматься к изгородям, опасаясь машины, которая может «выскочить из ниоткуда». Джессика была старшей, поэтому обязанность следить за псом ложилась на нее. Она проводила массу времени, натаскивая его, «К ноге!», и «Сидеть!», и «Ко мне!». Мама говорила, что хотела бы она, чтобы Джессика была такой же послушной, как ее пес. Джессика всегда была заводилой. Мама иногда говорила Джоанне: – Знаешь, иногда неплохо думать и своей головой. Но Джоанна думать своей головой не хотела. Автобус выкинул их на шоссе и отправился восвояси. Выбираться из него было сущим мучением. Мама одной рукой, как посылку, прижимала к себе Джозефа, а другой пыталась разложить его новенькую коляску. Джессика и Джоанна напару выгружали из автобуса покупки. Собака была предоставлена самой себе. – Хоть бы кто-нибудь помог, – сказала мама. – Не дождешься помощи, вы заметили? Они заметили. – Долбанная сельская идиллия вашего папочки, – сказала мама, когда автобус скрылся в голубом мареве жары и выхлопных газов. – Не ругайтесь, – добавила она автоматически, – ругаться можно только мне. Машины у них больше не было. На ней уехал их отец («скотина»). Он писал книги, «романы». Однажды он взял один из них с полки и показал Джоанне. – Это – я, – сказал он, ткнув пальцем в фотографию на задней обложке. Но прочитать не позволил, даже, несмотря на то, что читала она уже неплохо. «Пока нельзя, как-нибудь потом. Я пишу для взрослых, – рассмеялся он. – Там всякое такое, знаешь ли…» Их отца звали Говард Мэйсон, а маму – Габриэль. Иногда, знакомясь с их отцом, люди улыбались и взволнованно спрашивали: – Вы тот самый Говард Мэйсон? (А иногда, не улыбаясь – «этот Говард Мэйсон», в чем разница Джоанна не знала, но чувствовала, что она есть). Мама сказала, что отец сорвал их с насиженного места и загнал в эту «глухомань». – Больше известную как Девон, – вставил папа. Он сказал, что ему необходимо «пространство для творчества», да и для них всех будет полезно «соприкоснуться с природой». – Никакого телевизора, – добавил он так, будто это должно их порадовать. Джоанна все еще скучала по школе, друзьям, Чудо-Женщине и дому на улице, по которой можно просто дойти до ближайшего магазина и купить там Бино, лакричных палочек и яблок (в наличие три сорта, выбирай, какие хочешь), вместо того, чтобы тащиться по проселку, потом по шоссе, потом добираться двумя автобусами, а потом все тоже самое в обратном порядке. Перебравшись в Девон, отец перво-наперво обзавелся шестью красными курицами и полным ульем пчел. Всю осень он провел, перекапывая сад перед домом, чтобы «подготовить его к весне». Когда пошли дожди, сад развезло, грязь расползлась по всему дому, они обнаруживали ее даже на простынях. Зимой лиса съела кур (не успевших снести ни единого яйца), а пчелы вымерзли – исключительное событие, по словам отца. Он собирался использовать все это в своей книге («романе»). – Ну тогда, конечно, все в порядке, – заметила мама.