Жар, поднимаясь от раскаленной дороги, застревал в живой изгороди, как в ловушке. Плотная стена кустарника башней возвышалась над их головами. - Духотища, - пожаловалась мать. Они и сами чувствовали себя, как в ловушке. – Прямо как в лабиринте. Помните, в Хэмптон Корте? – спросила она. - Да, – ответила Джессика. - Нет, - ответила Джоанна. - Ты тогда была совсем еще кроха, - пояснила мать. – Как Джозеф сейчас. Джессике было восемь, Джоанне – шесть. Дорожка (или «тропинка», как они ее называли) извивалась из стороны в сторону, так что трудно было предугадать, что таится за каждым новым поворотом. Приходилось держать собаку на поводке и жаться поближе к изгороди на случай, если вдруг «откуда не возьмись, выскочит» машина. Поводок всегда поручали Джессике, как самой старшей. Она часами обучала собаку командам: «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!» Мать говорила, хорошо бы Джессика и сама была такой же послушной, как ее питомец. Но Джессике больше нравилось командовать. Джоанне мать объясняла: - Хорошо иметь свою голову на плечах. Понимаешь, нужно уметь постоять за себя, решать за себя. - Но Джоанне не хотелось решать за себя. На дороге их подобрал автобус и повез еще куда-то. Потом пошла «эта морока» с высадкой: в одной руке мать держала Джозефа, зажав его под мышкой, как бандероль, другой – пыталась раскрыть его новомодную коляску; Джоанна на пару с Джессикой выгружали из автобуса сумки; псу предоставили свободу действий. - И ведь сроду никто не поможет, - возмутилась мать. – Заметили? – Они заметили. - А, все, блин, сельская идиллия вашего папаши, - пробормотала мать вслед автобусу, оставившему за собой горячую дымку выхлопных газов. – И не вздумайте ругаться, - добавила она на автомате. – Это только мне можно. Теперь у них не было машины. На ней уехал отец («ублюдок»). Он писал книги, «романы». Как-то он взял одну из книг с полки и показал Джоанне, ткнул пальцем в фотографию на обложке и произнес: «Это я!» Однако, читать их ей не разрешали, хотя уже тогда она читала запоем. («Не сейчас, как-нибудь попозже. Боюсь, это чтение не для детей», - смеялся отец. – «Там такое…»). Отца звали Говард Мейсон, мать – Габриель. Порой отца спрашивали с волнением и улыбкой: «Так вы тот самый Говард Мейсон?» (Или без улыбки: «Так это вы Говард Мейсон?» И вроде была здесь какая-то разница, но Джоанна не знала, какая.) Мать утверждала, что отец вырвал их из жизни и забросил «прямо в никуда». -Или Девоншир, как его обычно называют, - поправлял отец. Он утверждал, что ему нужно «пространство для творчества», а им всем будет полезно пожить «на лоне природы». - И телевизора нет! – восклицал он, будто ожидая, что эта новость их осчастливит. Джоанна все еще скучала по школе и друзьям, и любимым комиксам, и дому, что по дороге к магазину, в котором продавали и новые выпуски «Бино», и лакричные палочки, и яблоки трех видов, и дойти туда можно было пешком, а не топать по тропинке, да вдоль дороги, а потом тащиться на автобусе, к тому ж пересадкой, а затем проделывать все то же самое только задом наперед. Как только они переехали в Девоншир, отец купил шесть куриц и улей, битком набитый пчелами. Всю осень он провел в саду перед домом, перекапывая землю «в зиму». Когда зарядили дожди, сад превратился в месиво. Вскоре грязь разнеслась по всему дому, она была везде, даже на простынях. Зимой пришла лиса и съела куриц - те даже и яйца снести не успели, а пчелы попросту померзли, и, по мнению отца, это было просто немыслимо, но он собирался использовать все это в своей новой книге («романе»). - А, ну, тогда другое дело, - заметила на это мать.