Густые живые изгороди, возвышавшиеся над ними, как зубчатые стены старой крепости, казалось, сжимали раскаленный воздух, поднимавшийся от дороги. – Невыносимо, – выдохнула мама. Они тоже чувствовали себя, словно в западне. – Как в Хэмптон-Кортском лабиринте. Помните? – спросила она. – Да, – ответила Джессика. – Нет, – сказала Джоанна. – Вы тогда были маленькими, – пояснила мама Джоанне. – Как Джозеф сейчас. Джессике теперь уже исполнилось восемь, Джоанне – шесть. Небольшая дорога (они называли ее «проход») петляла то в одну сторону, то в другую, и что там впереди за поворотом – было не видно. Они пускали собаку вперед, а сами прижимались к изгороди, на случай, если какая-нибудь машина «выскочит из ниоткуда». Джессике, как самой старшей, поручали вести собаку. Они с ней много тренировалась: «рядом!», «сидеть!», «вперед!». Мама даже расстраивалась, что Джессика не такая послушная, как собака. Джессика обычно всеми руководила. А Джоанне мама повторяла: «Надо иметь свою голову на плечах. Умей за себя постоять, думай за себя». Но Джоанна не хотела думать за себя. Автобус довез их до большой дороги и поехал дальше. Это было целое «предприятие» – вылезти из автобуса. Мама одной рукой держала под мышкой Джозефа, как посылку, а другой пыталась разложить его новомодную коляску. Джессика с Джоанной вдвоем вытаскивали сумки с покупками. Собака была сама по себе. – И ведь никто никогда не поможет, – сетовала мама. – Вы заметили? Они заметили. – Все вашего папы чертова загородная идиллия, – буркнула мама, когда автобус укатил прочь, выпустив жаркие клубы сизых выхлопных газов. – И не повторять за мной плохие слова, – быстро добавила она. – Только я могу ругаться. Машины у них больше не было. Папа («мерзавец») уехал на ней. Их папа – писатель, «пишет романы». Он взял как-то одну книгу с полки и, указав на свою фотографию на задней обложке, сказал Джоанне: «Это я», – но читать ей не разрешил, хотя она уже давно хорошо читала. («Не сейчас, придет время. Знаешь, я пишу для взрослых, - улыбнулся он. – Ну, там все так…») Папу звали Говард Мейсон, а маму – Габриэль. Иногда люди радовались и улыбались, встречая папу: «Вы Говард Мейсон?» (А иногда не улыбались: «Это Говард Мейсон», – говорили они по-другому, но как – Джоанна точно сказать не могла.) Мама жаловалась, что папа сорвал их с места и забросил «неизвестно куда». «Или Девон, где поскромнее», – говорил он. Ему нужно было «пространство, чтобы писать». К тому же, рассуждал он, всем полезно «жить на природе». «И никакого тебе телевизора!» – добавлял он в конце, как будто именно это должно было обрадовать их больше всего. Но Джоанна скучала по школе и по своим друзьям, по мультфильмам с Чудо-женщиной и по их дому. На их улице были магазины, где она покупала комиксы «Бино», лакричные палочки и выбирала яблоки из трех разных сортов. А здесь – сначала иди по проходу, потом по дороге, потом поезжай на двух автобусах, а потом все то же самое, но в обратном направлении. Как только они переехали в Девон, папа первым делом купил шесть рыжих курочек и улей с пчелами. Всю осень он провел на участке перед домом, вскапывая землю и «готовясь к весне». Но когда начались дожди, весь участок превратился в грязь, которая проникла в дом и была, казалось, всюду, даже на простынях в кроватях. Зимой лиса съела всех кур – не дав им ни разу снестись, а пчелы померзли, что было неслыханно, по словам папы. Он обещал обязательно написать об этом в книге («в романе»), над которой тогда работал. «Ну, ради этого стоило затеиваться», - сказала мама.