Зной поднимался от бетонки и, казалось, застревал между двумя плотными рядами живой изгороди, которая возвышалась над их головами, словно зубчатая стена. - Угнетающий вид, - заметила мама. Дети тоже чувствовали себя как в западне. - Напоминает лабиринт Хэмптон-Корта, - сказала мама, - помните? - Да, - ответила Джессика. - Нет, - отозвалась Джоанна. - Ты была совсем крошкой, - сказала мама Джоанне. – Такой же, как Джозеф сейчас. Джессике было восемь, Джоанне шесть. Узкая дорога (они всегда называли ее проселком) виляла из стороны в сторону, так что впереди ничего не было видно. Им приходилось держать собаку на поводке и прижиматься к изгороди на тот случай, если вдруг «откуда ни возьмись, выскочит машина». Джессика была старшей, поэтому именно ей всегда давали вести собаку на поводке. Она потратила много времени на дрессировку, обучая собаку командам «Рядом!», «Сидеть!» и «Вперед!» Их мама, по ее собственным словам, хотела бы, чтобы Джессика была такой же послушной, как собака. Джессика всегда была за главного. Мама говорила Джоанне: «Хорошо, когда у тебя есть свои мозги. Ты должна уметь за себя постоять, думать своей головой». Но Джоанна не хотела думать своей головой. Автобус подобрал их на большой дороге и повез куда-то. Но вот высадиться из автобуса оказалось настоящей морокой. Под мышкой, наподобие свертка, мама держала Джозефа, а другой рукой пыталась разложить его новомодную коляску. Джессика и Джоанна вместе взялись выгружать покупки из автобуса. Собака была предоставлена сама себе. - Помочь, как всегда, некому, - пробормотала мама. – Вы заметили? Они, и правда, заметили. - Благодать, ничего не скажешь! Какого черта ваш отец привез нас в эту дыру! – бросила мама вслед автобусу, удалявшемуся в голубой дымке выхлопных газов и зноя. - А вам нельзя ругаться, - добавила она на автомате, - только мне можно. Машины у них больше не было - на ней укатил отец («негодяй»). Отец писал книги - «романы». Он как-то взял одну такую книжку с полки, показал Джоанне и, ткнув в свою фотографию на задней обложке, сказал: «Это я». Но почитать книгу ей не разрешили, хотя читать она уже умела хорошо. («Не сейчас, когда-нибудь потом. Жаль, я пишу для взрослых, - засмеялся он. – Там… ну, обо всем таком…»). Их отца звали Ховард Мейсон, а мать - Гэбриель. Иногда люди оживлялись, встречая отца, улыбались и спрашивали: «Вы - тот самый Ховард Мейсон?» (А иногда без улыбки: «Уж этот Ховард Мейсон!» - это произносилось с другой интонацией, хотя Джоанна не знала, в чем разница). Мама говорила, что отец выдернул их с корнями и поселил «у черта на куличках». - Вообще-то это место называется Девон», - замечал отец. Он говорил, что ему нужно «пространство, чтобы писать» и им всем будет полезно «почувствовать связь с природой». - Там нет телевизора! – выдавал он, будто это должно было прийтись им по душе. Джоанна все еще тосковала по своей школе, по друзьям, по комиксам с Чудо-Женщиной, по дому, от которого можно было пройтись вдоль улочки, заглянуть в магазин, купить там комиксы «Бино», лакричную палочку и три вида яблок на выбор, вместо того, чтобы топать по проселку, потом вдоль дороги, а потом еще ехать с пересадкой на двух автобусах и снова проделывать все то же самое на обратном пути. Первым делом, когда они переехали в Девон, отец купил шесть красных куриц и улей, полный пчел. Всю осень он вскапывал сад перед домом, чтобы «подготовить его к весне». Во время дождя сад превращался в грязь, которая разносилась по всему дому - они находили ее даже в постельном белье. Когда настала зима, куриц съела лиса (они даже не успели снести ни одного яйца), а пчелы все померзли, что, по словам их отца, было неслыханно. Он сказал, что собирается поведать обо всем этом в своей книге («романе»), которую тогда писал. - Ну, вот и замечательно, - сказала мама.