Горячий воздух, поднимавшийся от асфальта, казался схваченным в тиски широких оград, которые возвышались над их головами, словно зубчатые стены крепости. «Выглядит удручающе», — сказала мать. Они и сами чувствовали себя будто в капкане. «Как лабиринт из кустов возле дворца Хэмптон Корт, — заметила она. — Помните?» «Да», — сказала Джессика. «Нет», — сказала Джоанна. «Ты была еще совсем маленькой, — сказала мать Джоанне. — Как сейчас наш Джозеф». Джессике было восемь, Джоанне было шесть. Узенькая улица (они всегда называли ее «тропинкой») извивалась, то и дело меняя направление, так что перед собой ничего не было видно. Им приходилось держать собаку на поводке и прижиматься к забору на тот случай, если «вдруг выскочит какая-нибудь машина». Джессика была самой старшей, поэтому поводок был всегда у нее. Она долго дрессировала собаку, обучая ее командам «к ноге!», «сидеть!», «ко мне!». Мать говорила, что было бы неплохо, если бы сама Джессика была такой же послушной. Джессика всегда за всех отвечала. Мать говорила Джоанне: «Будет нелишним иметь свою голову на плечах. Нужно уметь постоять за себя самой, думать самой», но Джоанна не хотела думать сама. Автобус оставил их на большой дороге и поехал куда-то еще. Высадить их всех из автобуса было «той еще морокой». Мать держала Джозефа под мышкой как посылку и свободной рукой сражалась с его новенькой не желавшей раскладываться коляской. Джессика и Джоанна вместе тащили покупки. Ответственной за собаку была сама собака. «Никто никогда не станет помогать, — сказала мать. — Уже заметили?» Еще бы. «Долбаная сельская романтика вашего отца», сказала мать, когда автобус скрылся в синей дымке из жара и выхлопных газов. «Вам нельзя ругаться, — тут же добавила она, — ругаться могу только я». У них больше не было машины. Их отец («вот сволочь») на ней уехал. Отец писал книги, «романы». Однажды он взял одну книгу с полки, чтобы показать ее Джоанне, и, не забыв отметить свою фотографию на задней стороне обложки, сказал: «Это я», — но прочитать книгу ей не разрешил, хотя читать она уже умела хорошо. («Можно будет, когда подрастешь. Я пишу вроде как для взрослых, — ухмыльнулся он. — В общем, есть там кое-что…»). Их отца звали Ховард Мэйсон, а мать — Габриэль. Иногда люди, улыбаясь отцу, взволнованно спрашивали: «Так вы и есть тот самый Ховард Мэйсон?» (А иногда без улыбки: «Так значит это вы Ховард Мэйсон?», что означало нечто другое, хотя Джоанна не вполне понимала разницу). Мать говорила, что отец сорвал их с насиженного места и завез «в какую-то дыру». «Которую принято называть Девоном», — отвечал отец. Он говорил, что ему нужен «простор, чтобы писать» и для всех будет полезно «пожить на природе». «Никакого телевизора!» — добавил он, как будто это было что-то такое, что должно было их обрадовать. Джоанна все еще скучала по своей школе и друзьям, и по сериалу про Чудо-Женщину, и по дому на улице, которая вела прямо к магазину, где можно было купить комиксы Беано и лакричные палочки, и где были яблоки трех сортов, и не нужно было топать по тропинке, потом по дороге, ехать на автобусе с пересадкой, и потом повторять все то же самое в обратном порядке. Когда они переехали в Девон, первым делом отец купил шесть рыжих куриц и целый улей пчел. Всю осень он перекапывал огород перед домом, чтобы «подготовить его к весне». Когда пошел дождь, этот огород превратился в грязь, и грязь оказалась размазанной по всему дому, ее находили даже на простынях. Когда пришла зима, лиса утащила кур, которые так и не успели снести яиц, а пчелы замерзли, что было, по словам их отца, неслыханным событием, он сказал, что собирается описать все это в своей книге (в «романе»), над которым он работал. «Тогда все, конечно, в порядке», — отвечала мать.