От тротуаров пыхало жаром, над дорогой висело знойное марево. Справа и слева, словно стены гигантского замка, вздымались живые изгороди. Казалось, они поймали в свои тиски раскалённый воздух и не желали его отпускать. - Гнетущий вид, - заметила мама. Не только она ощущала себя пойманной в ловушку, девочкам тоже было не по себе. – Прям как лабиринт во дворце Хэмптон-Корт. Помните? - Да, - кивнула Джессика. - Нет, - мотнула головой Джоанна. - Вы тогда были совсем крохами, - пояснила мама, - не старше нашего малютки Джозефа. Джессике уже исполнилось восемь, а Джоанне – шесть. Узкая дорожка (которую называли «тропкой») вилась из стороны в сторону, то и дело пропадая из виду. В любой момент «из ниоткуда» могла «выскочить» машина, поэтому они старались держаться поближе к изгородям, а собаку вели на коротком поводке. Вести собаку доверяли только Джессике, ведь она была старшей. Почти всё свободное время она учила пса командам «Рядом!», «Сидеть!» и «Ко мне!», а мама только и мечтала, чтобы однажды и сама Джессика стала такой же послушной. Всегда и во всём главной назначали именно Джессику. - Самостоятельность – полезная штука, - не раз говорила Джоанне мама. - Хорошо, когда умеешь постоять за себя, позаботиться о себе. Всегда думай своей головой. Однако Джоанне не хотелось ни о чём думать. Автобус высадил их на обочине и поколесил дальше. Высадка превратилась в сплошную «суматоху». Одной рукой мама держала Джозефа, обхватив его словно пакет с продуктами, а другой яростно пыталась разложить его новёхонькую коляску. Джессика и Джоанна сообща выгружали на тротуар покупки, а пёс увлечённо рассматривал собственные лапы. - Хоть бы кто помог – никакой помощи, никогда, - проворчала мама, - заметили, а? Девочки заметили. - Вот она – райская жизнь в грёбанном захолустье, спасибо вашему папочке, - бросила мама, когда автобус укатил, оставив за собой облако вонючего газа, которое тут же застыло в плотном мареве. - Никогда не смейте ругаться, слышите! - добавила она, скорей по привычке. – Ругаться можно только мне. Машины у них не осталось. Её забрал отец («чёртов паразит»). Их папа писал книги, «романы». Однажды он снял с полки книжку и показал Джоанне свою фотографию на обратной стороне обложки: - Видишь, это я. Но он так и не разрешил ей заглянуть внутрь, хотя она уже довольно неплохо умела читать. («Тебе пока рановато. Мои книжки – для взрослых, там столько разных словечек и всякого прочего…» - и он рассмеялся). Их папу звали Говардом Мейсоном, а маму – Габриэллой. Иногда прохожие, завидев отца, вдруг улыбались и взволнованно окликали его: «Неужто вы – сам Говард Мейсон?» (Хотя порой и не улыбались, а просто бросали: «Гляньте-ка, сам Говард Мейсон». Джоанна смутно ощущала разницу, но никак не могла понять, в чём же она заключалась.) Мама говорила, что отец вырвал их с корнем из привычной жизни и пересадил «к чёрту на куличики». - Вообще-то в Девон, - отвечал папа, - так он обозначен на карте. Папа говорил, что ему нужно «место для творчества» и для всех них нет ничего полезней «единения с природой». - Никакого телевизора! – восклицал он, будто тот был самой большой их радостью. Джоанна скучала по школе и друзьям, скучала по Чудо-Женщине и дому с улицей, которая вела к магазинчику неподалёку, где продавались комиксы «Пирушка», жевательные конфеты и множество сортов яблок. Теперь же, чтобы добраться до того магазинчика, приходилось идти сначала по тропинке, затем по дороге, потом ещё ехать двумя автобусами, а после всего тем же путём возвращаться обратно домой. Как только они переехали за город, в Девон, папа первым делом купил шесть рыжих несушек и улей с пчёлами. Всё лето он провёл, копаясь в саду перед домом, пока, наконец, не «подготовил его к весне». С приходом осенних дождей сад превратился в грязевое болото; грязь разнеслась по всему дому, тёмные пятна и разводы попадались даже на простынях и одеялах. Когда же наступила зима, всех кур слопала лисица; они так и не успели принести ни единого яйца. Затем настали небывалые, по словам отца, морозы, и все пчёлы перемёрзли. Папа объявил, что всё случившееся он непременно опишет в своей книге («романе»). - Вот как. Тогда, конечно, никакой беды тут не случилось, - только и заметила мама.