От асфальтовой дороги поднимался жар, которому, казалось, некуда вырваться из-за густого частокола, громоздившегося выше человеческого роста, точно цепь скалистых гор. – Выглядит угнетающе – заметила мама. Все почувствовали себя тоже как будто взаперти. – Как в лабиринте в Хэмптон Корт – добавила она – Помните? – Да – ответила Джессика. – Не помню – отозвалась Джоанна. – Ты была совсем еще крошкой, вот как Джозеф – пояснила ей мама. Сейчас Джессике было восемь, а Джоанне шесть. Узкая дорога (между собой они называли ее тропинкой) виляла то влево, то вправо, не позволяя видеть достаточно далеко вперед, поэтому собаку пришлось взять на поводок, а самим держаться поближе к заборам, а то вдруг, откуда ни возьмись, выскочит машина. Одной лишь Джессике, как самой старшей, дозволялось держать поводок. Она вообще много времени возилась с собакой, обучала ее разным командам: «Вперед !», «Сидеть !», «Ко мне !». Мама говорила, что мечтает, вот бы Джессика была такой же послушной как ее пес. Кроме того, Джессика была главной и принимала решения за младших. Мама учила Джоанну: – Ты же знаешь, каждый должен иметь свое мнение. Ты должна уметь отстаивать свои интересы и думать самостоятельно. Но Джоанне не хотелось ничего этого делать. Автобус высадил их на шоссе и понесся дальше. Выгружаться из автобуса оказалось ужасной морокой. Держа под мышкой Джозефа как бандероль, свободной рукой мама изо всех сил пыталась разложить новехонькую детскую коляску. Джессика с Джоанной по очереди таскали покупки из автобуса. Собака наблюдала за своей хозяйкой. – Нет, вы видели? – негодовала мама – Никто даже не помог! Конечно, видели. – Вот она, чертова сельская идиллия вашего папочки ! – разразилась она проклятиями вслед автобусу, скрывшемуся за голубоватыми клубами выхлопа. И тут же машинально проговорила: – Не ругаться ! Только мне ругаться можно. Машины у них теперь больше не было. Все потому, что их папаша (эта скотина) взял ее и укатил прочь. Папа писал книги – романы. Однажды он взял одну из них с полки, чтоб показать Джоанне, и тыкая пальцем в свое фото с обратной стороны обложки, заявил: – Это я. Правда, заглянуть на страницы он ей не дал, хотя с чтением у нее было неплохо. (– Не сейчас. Видишь ли, я пишу для взрослых… – смеясь, отнекивался он, – Там чепуха всякая… да, полная чушь…) Папу звали Говард Мэйсон, а мама носила имя Гэбриель. Подчас, люди оживлялись и улыбались при виде папы и говорили: – Это Вы Говард Мейсон ? (Иногда без улыбки, просто: – этот Говард Мэйсон. Это звучало как-то иначе, хотя Джоанна не понимала почему). Мама сетовала, что папа «выставил их из дому» и потом упрятал в это захолустье. Или Девон, как его принято называть – парировал папа. По его словам, чтобы писать, он нуждался в просторе, к тому же, для всей семьи будет полезно пожить на лоне природы. И никакого телевизора ! – ликовал он, словно от этого все должны были придти в восторг. Джоанна все еще скучала по школе, по своим подружкам, по «Чудо-Женщине» и по прежнему и дому. Там до магазина с комиксами «Бино», лакричными леденцами и яблоками – три сорта – выбирай любые, можно было сбегать одной, а теперь для этого придется прошагать всю тропинку, выйти на дорогу, ехать на двух автобусах, а потом проделать все это в обратном порядке. Сразу же по приедзе в Девон, папа купил шесть рыжих курочек и улей с пчелами. Всю осень он вскапывал землю в саду перед домом, «чтобы она была готова к весне». Под дождем садовая земля превращалась в грязь, которую растаскивали по всему дому, даже на простынях виднелись ее следы. С приходом зимы все курицы были съедены лисицей, так и не успев снести ни одного яичка, а пчелы окоченели, – что, по мнению папы, было неслыханным делом, и об этом он даже собирался написать в своей новой книге (в «романе»). – Ну хоть какая-то польза – заключила мама.