Жар, исходивший от битума, казалось, застревал между массивными живыми изгородями, которые возвышались над их головами как зубцы бойниц. «Тяжко», - сказала их мать. Они тоже чувствовали себя как в силках. «Будто в лабиринте Хэмптон-Корт», - произнесла мать. «Помните?» «Да», - ответила Джессика. «Нет», - ответила Джоанна. «Ты была тогда малышкой», - обратилась мать к Джоанне. «Как сейчас Джозеф». Джессике было восемь, Джоанне - шесть. Дорожка (они всегда называли её «тропинкой») прихотливо извивалась, так что ничего нельзя было увидеть перед собой. Им приходилось держать собаку на поводке и быть рядом с изгородью, на случай, если «из ниоткуда» появилась бы машина. Джессика была самой старшей, поэтому именно она всегда держала пса за поводок. Она проводила много времени, дрессируя собаку: «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!». Их мать сказала, что она хотела, чтобы Джессика была такой же послушной, как пёс. Джессика всегда была заводилой. Мать сказала Джоанне: «Хорошо думать своим умом, знаешь ли. Ты должна постоять за себя, думать за себя», - но Джоанна не хотела думать за себя. Автобус высадил их на большой дороге и помчался куда-то еще. Было не так-то просто высадить из всех из автобуса. Мать держала Джозефа под мышкой, точно кулёк, а другой рукой пыталась раскрыть его новомодную коляску. Джессика и Джоанна вместе трудились, вытаскивая покупки из автобуса. Пёс был занят собой. «И ведь никто никогда не поможет», - проворчала мать. «Вы заметили это, а?» Они заметили. «Чёртова идиллия страны вашего папаши», - сказала мать, когда автобус в синих клубах дыма и жара отъехал. «Чтоб вы у меня не ругались», - добавила она машинально. – «Только мне можно ругаться». У них больше не было машины. Их отец («ублюдок») укатил на ней. Их отец писал книги, «романы». Он взял одну с полки и показал её Джоанне, тыча пальцем в свою фотографию на обложке, и произнёс: «Это я», но ей не было позволено читать эту книгу, хотя она уже хорошо читала. («Не сейчас, потом когда-нибудь. Я пишу для взрослых, я боюсь», - он засмеялся. - «Ну, там разный вздор . . .») Их отца звали Ховард Мейсон, а мать - Габриэль. Иногда люди приходили в восторг и улыбались их отцу, и говорили «Это вы Ховард Мейсон?» (А иногда, не улыбаясь, «этот Ховард Мейсон», что звучало совсем по-другому, хотя Джоанна и не была уверена, как.) Их мать твердила, что отец вырвал их с корнем и увез «к чёрту на кулички». «То есть в Девон, как принято выражаться», - ответил отец. Он говорил, что ему нужно «пространство, чтобы писать», и что для всех них будет лучше «соприкасаться с природой». «Никакого телевизора!» - сказал он, как будто это было чем-то, чему они могли бы порадоваться. Джоанна всё ещё скучала по своей школе и друзьям, и по Чудо-Женщине, и по дому на улице, по которой можно было пройтись до магазина, где можно было купить Бино и лакричную палочку, и выбрать яблоки из трёх разных сортов, вместо того, чтобы тащиться по тропинке и по дороге, а затем ехать двумя автобусами и потом то же самое проделывать на обратном пути. Первое, что сделал отец, когда они переехали в Девон, - это купил шесть рыжих куропаток и улей, полный пчёл. Он провёл всю осень, копаясь в огороде перед домом, чтобы «подготовить его к весне». Когда шёл дождь, огород превращался в сплошную слякоть, и эта слякоть растаскивалась по всему дому, они обнаруживали её даже на простынях. Когда пришла зима, лиса съела куропаток, так и не снесших ни одного яйца, а все пчёлы насмерть замёрзли, и это было неслыханно, по мнению отца, намеревавшегося обо всём этом написать в книге («романе»), над которой он работал. «Ну, значит, всё в полном порядке», - сказала мать.