Раскаленный воздух поднимался от дороги, и, казалось, не уходил дальше высоких, похожих на крепостные стены живых изгородей, мимо которых они шли. - Духота какая, - сказала мать. Стены давили и на них. - Как в лабиринте в Хэмптон Корте, - продолжала она. – Помните, да? - Да, - сказала Джессика. - Да, - повторила Джоанна. - Ты была тогда еще совсем маленькой, - сказала мать Джоанне. - Как сейчас Джозеф. Джессике было восемь, Джоанне – шесть. Узкая дорожка (они всегда называли её тропинкой) сильно петляла, и нельзя было угадать, что ждёт тебя за следующим поворотом. Именно поэтому они пристегивали собаку на поводок и держались поближе к изгороди на случай, если «машина вылетит, откуда ни возьмись». На правах старшей сестры с собакой всегда гуляла Джессика. Она постоянно занималась дрессировкой: "рядом!", «сидеть!», «ко мне!». Мать любила повторять, что Джессике надо поучиться у собаки послушанию. У Джессики всегда была куча обязанностей. Как-то мать сказала Джоанне: «Понимаешь, лучше жить своим умом. Только так можно постоять за себя и не зависеть от чужих решений». Однако Джоанна не стремилась к самостоятельности. Автобус высадил их на хайвее и поехал дальше. Выход из автобуса был «целой морокой». Мать, держа Джозефа под мышкой, как посылку, одной рукой, второй ожесточённо пыталась разложить его новомодную коляску. Джессика и Джоанна были заняты тем, что выгружали из автобуса пакеты с покупками. Пёс был предоставлен сам себе. «И ведь никто не сподобится помочь, - говорила мать. - Заметили, да?». Да, они заметили. - Чёрт бы побрал вашего отца вместе с его деревенской идиллией, - сказала мать вслед уплывающему по жаре в облаке выхлопных газов автобусу. – А вы чертыхаться не смейте, - привычно добавила она, - Это только мне можно. Машины у них тогда уже не было. Их отец («вот ублюдок») исчез вместе с ней. Он писал книги, «романы». Один раз он достал с полки книгу, показал ее Джоанне и ткнул пальцем в свою фотографию на задней обложке - «это я». Джоанне книгу он прочитать не разрешил, хотя читала он к тому времени уже хорошо («Не сейчас, как-нибудь потом. Я пишу для взрослых, со смущённым смешком добавил он. - Тебе и не интересно будет, наверное…»). Имя отца было Говард Мэйсон, мать звали Габриэлла. Когда люди видели отца, они оживлялись и с улыбкой спрашивали «Это вы тот самый Говард Мэйсон?!» (иногда, правда, улыбок на лицах не было, а вопрос звучал как «Вы, что ли, этот самый Говард Мэйсон?». Разницу Джоанна чувствовала, но причину понять не могла.) Мать обвиняла отца, что он сорвал их с насиженных мест и увёз «в какую-то глухомань». «Все знают эту глухомань как Девон», отвечал отец. Он говорил, что ему нужно «ощущение свободы, чтобы писать», а для всех них лучше быть «ближе к природе». «И телевизора нет!» - сообщил он таким тоном, как будто это должно было их порадовать. Джоанна всё ещё скучала по школе, по друзьям, по Чудо-женщине, по дому, который находился в нескольких минутах ходьбы от магазина, где можно было купить бинго и лакричную палочку или яблоки одного из трёх сортов на выбор. Вместо этого приходится топать по тропинке, идти вдоль дороги, ехать с пересадкой на автобусах, а потом возвращаться тем же утомительным путём. Когда они переехали в Девон, их отец в первую очередь купил шесть рыжих куриц и пчелиный улей. Всю осень он копался в саду перед домом, готовясь к весенним посадкам. Во время дождя земля превращалась в грязное месиво и разносилась по всему дому, попадая даже на постельное белье. Зимой лиса съела всех куриц, которые так и не успели снести ни одного яйца, а пчёлы замёрзли. Отец утверждал, что эти уникальные факты следует обязательно описать в книге («романе»), над которой он тогда работал. «Ну, тогда, конечно, всё нормально», - только и сказала мать.