Жар поднимался от гудрона и попадал в ловушку живой изгороди, возвышавшейся как крепостные стены замков. – Душно, – выдохнула мама, им тоже, казалось, не выбраться, – как в лабиринте в Хэмптон-корт, помните? – Да, – сказала Джессика. – Нет, – сказала Джоанна. – Ты была еще ребенком, как Джозеф сейчас, — Джессике было восемь, Джоанне шесть. Узкая дорога (они всегда называли ее "тропинка") змеилась то в одну сторону, то в другую, так что впереди ничего не было видно. Приходилось держать собаку на поводке и жаться к изгороди, на случай если вдруг выскочит машна. Джессика была старшей и потому собачий поводок всегда оказывался в ее руках. Она много времени проводила тренируя собаку: "рядом!" и "сидеть!", и "ко мне!". Их мама говорила, что было бы неплохо, если бы Джессика была так же послушна, как собака. Джессика всегда была главной. Мама убеждала Джоану: "Знаешь, это нормально — иметь собственное мнение. Ты должна быть верна себе, думать за себя". Но Джоанна не хотела думать за себя. Автобус сбросил их на большой дороге и поспешил куда-то еще. Это была "морока" – выгрузиться из автобуса. Мама держала Джозефа подмышкой, как сверток, пытаясь свободной рукой разложить новомодную коляску. Джессика и Джоанна делили обязанность выносить из автобуса покупки. Собака присматривала за собой сама. – И никто никогда не поможет, – вздохнула мама, – Заметили? – они заметили. – Вот же долбанная деревенская утопия вашего папаши, – автобус исчезал в голубой дымке жары и выхлопа. – Не сметь ругаться! – добавила она автоматически, – Только мне тут можно ругаться. У них больше не было машины. Их отец ("ублюдок") уехал на ней. Отец писал книги, "романы". Как-то он взял одну с полки и показал Джоанне, указал на свою фотографию на задней обложке и сказал: "Это я.", но ей не разрешали читать их, хотя она уже достаточно хорошо читала. ("Не сейчас, когда-нибудь. Боюсь, что я пишу только для взрослых", смеялся он, "Чепуха там всякая, знаешь…".) Их отца звали Говард Мейсон, а маму – Габриэль. Иногда люди улыбались ее отцу и взволнованно спрашивали: "Вы тот самый Говард Мейсон?" (и иногда без улыбки: "Что, тот самый Говард Мейсон" и была между этим разница, только Джоанна не была уверена в чем.) Их мама говорила, что отец вырвал их с корнем и посадил заново у черта на куличиках. "Или в Девоне, как это место еще называют." добавлял отец. Он утверждал, что ему нужно "пространство, чтобы писать" и что было было бы неплохо для них "быть ближе к природе". "И ведь никакого телевидения!" говорил он так, словно этот факт мог их сильно обрадовать. Джоанна все еще скучала по школе и друзьям, и Чудо-Женщине, и дому на улице по которой легко и просто прогуляться до магазина, где можно купить комиксы и леденец, и выбрать из трех разных видов яблок, а не идти по тропинке и дороге, и ехать на двух автобусах, и назад так же, уже в обратном порядке. Первое, что сделал отец, когда они переехали в Девон – купил шесть рыжих несушек и полный пчел улей. Он провел всю осень копаясь в саду перед домом, чтобы тот был "готов к весне". Когда шел дождь сад превращался в грязь и грязь тащилась в дом, и была повсюду, они находили ее даже на простынях. Наступила зима. Лиса съела всех куриц, не успели те снести и одного яйца, а пчелы замерзли до смерти, что, по утверждению отца, было неслыханно. Он сказал, что все это поместит в книгу ("роман") который он писал. "Ну да, ну тогда конечно", говорила мама.