Горячий воздух над нагретой дорожкой из щебня застыл, будто пойманный, между двумя плотными рядами живых изгородей, которые вздымались над их головами, словно крепостные стены. - Дышать нечем, - сказала мать. Они чувствовали себя, будто в ловушке. – Как в Хэмптон-Кортском лабиринте, - добавила она. – Помните? - Да, - ответила Джессика. - Нет, - отозвалась Джоанна. - Ты была тогда совсем маленькой, - сказала мать Джоанне. – Как Джозеф сейчас. Джессике было восемь, Джоанне шесть. Узкая дорога - они называли ее аллеей – извивалась, как змея, так что впереди ничего нельзя было разглядеть. Им приходилось держать пса на поводке и вжиматься в изгороди, чтобы не попасть под колеса вынырнувшей неизвестно откуда машины. Джессика была старшей, и водить собаку на поводке приходилось ей. Много свободного времени она тратила на обучение пса командам “Рядом! ”, ”Сидеть!”, ”Ко мне!”. Матери хотелось, чтобы и сама Джессика была такой же послушной, как их пес. Джессику всегда оставляли за старшую. Мать говорила Джоанне: “Пора уже быть самостоятельной. Ты должна уметь постоять за себя, думать своей головой”. Но Джоанне совсем не хотелось думать самой. Автобус подобрал их на большой дороге и повез дальше. Вылезать из него было настоящей морокой. Одной рукой под мышкой мать держала Джозефа, словно сверток, а другой пыталась разложить его новомодную коляску. Джессика и Джоанна вытаскивали из автобуса сумки с покупками. Пес был предоставлен самому себе. - И ведь никто поможет, - вырвалось у матери. – Заметили? Еще бы. - Ваш отец чертова знаменитость, - бросила она после того, как автобус скрылся в голубоватом облаке марева и выхлопных газов. – Не выражаться! – тут же добавила она. – Выражаться здесь могу только я. Машины у них больше не было. Их отец (“сволочь”) сбежал на ней из дома. Он писал книги, “романы”. Как-то раз он снял книгу с полки, показал Джоанне фотографию на задней стороне обложки и сказал: “Это я”. Но читать книгу он ней не позволил, хотя читала она уже неплохо. (“Рано пока, всему свое время. Эта книга для взрослых”, - хохотнул он. “Тут есть кое-какие сцены...”) Их отца звали Говард Мэйсон, а мать Габриэль. Порой люди оживлялись, увидев отца, улыбались ему и спрашивали: “Неужели вы тот самый Говард Мэйсон?” (а иногда “тот самый Говард Мэйсон” говорилось без улыбки и звучало как-то по-другому, но в чем разница, Джоанна понять не могла). Мать сказала, что отец вырвал их с корнем и воткнул “неизвестно куда”, на что отец парировал: “У этого места есть название – Девон”. Он объявил, что ему нужен “простор для творчества”, и что всем им не помешает “соприкосновение с природой”. “Никакого телевизора!” – отрезал он, как будто они его так уж часто смотрели. Джоанна все еще скучала по школе, друзьям, Чудо-женщине, по дому, от которого пешком можно дойти до магазина, купить комиксы, лакричные палочки и выбрать из трех сортов яблок нужный. Вместо этого приходилось идти по аллее, потом по дороге, ехать на двух автобусах, и назад все то же, только в обратном порядке. После переезда в Девон отец первым делом купил шесть рыжих кур и улей с пчелами. Всю осень он вскапывал землю в саду перед домом, чтобы она была “готова к весне”. Но, когда начались дожди, земля в саду превратилась в жидкую грязь, которую разнесли по всему дому. Даже на простыни она попала. Пришла зима, и лисица съела кур, которые не успели снести ни единого яйца, а пчелы в улье замерзли. Отца сказал, что это просто возмутительно, и он напишет об этом в своей книге (“романе”). “Значит, потери все-таки были ненапрасными ”, - заметила мать.