Жара, поднимавшаяся от гудрона на площадке, казалось, застревала в широкой живой изгороди, которая возвышалась над их головами как зубчатая стена. «Тяжко», - сказала их мать. Они тоже ощущали себя как в плену. «Как в лабиринте в Хэмптон-Корте, - добавила мать, - Помните?» «Да», - откликнулась Джессика. «Нет», - ответила Джоанна. «Ты была совсем ребенком, - сказала мать Джоанне, - как Джозеф сейчас». Джессике было восемь, а Джоанне – шесть. Небольшая дорога (они всегда называли ее «аллеей») вилась то в одну, то в другую сторону так, что ничего не было видно впереди. Им пришлось держать собаку на поводке и держаться ближе к изгороди на случай, если неожиданно выскочит машина. Джессика была самой старшей, поэтому она была единственной, кто всегда держал собаку за поводок. Она потратила много времени, тренируя собаку командами «Рядом!», «Сидеть!» и «Ко мне!». Их мать говорила, что ей жаль, что Джессика не такая послушная, как собака. Джессика всегда была единственной, на ком ответственность. Их мать говорила Джоанне: «Ты знаешь, это хорошо – иметь свое собственное мнение. Тебе следовало бы иметь свое мнение, думать своей головой», но Джоанна не хотела думать сама. Автобус довез их до большой дороги и поехал дальше. С пустыми разговорами они вышли из автобуса. Их мать держала Джозефа под рукой как сверток, а другой рукой пыталась разложить его модную детскую коляску. Джессика и Джоанна поднялись вдвоем, чтобы расплатиться за проезд. Собака разглядывала себя. «Вечно никто не поможет, - проворчала их мать. – Вы заметили?». Они заметили. «Ваш отец – проклятая счастливая деревенщина», - выругалась мать, как только автобус отъехал в сизых клубах дыма и гари. «Не ругайтесь, - добавила она автоматически, - Я единственная, кому можно.» У них больше не было машины. Их отец («ублюдок») уехал в ней. Отец писал книги, «романы». Он взял книгу с полки и показал ее Джоанне, ткнул в свою фотографию на задней обложке и сказал: «Это я.». Но ей не разрешили читать эту книгу, хотя она уже довольно хорошо умела читать. («Не сейчас, как-нибудь потом. Чего доброго, еще начну писать для взрослых, - рассмеялся он. Что-то в этом есть, да…»). Их отца звали Говард Мейсон, а мать – Габриэль. Иногда люди волновались, глядя на отца, и с улыбкой говорили: «Вы и есть Говард Мейсон?» (или иногда, без улыбки, «а, Говард Мейсон», хотя, в чем была разница, Джоанна не знала.) Их мать говорила, что отец выдрал их с корнями и пересадил «в центр небытия». «Или в Девон, как принято говорить», - говорил отец. Он сказал, что ему нужно «пространство для написания книг», и было бы хорошо для всех них побыть «в контакте с природой». «Нет телевизору!» - сказал он, как будто они от него получали удовольствие. Джоанна до сих пор скучала по своей школе и друзьям, Чудо-Женщине* и дому на улице, по которой можно прогуляться до магазина, чтобы купить комикс про Бино и лакрицу на палочке и выбрать три разных сорта яблок вместо того, чтобы пройти по аллее и дороге и прокатиться на двух автобусах и потом проделать все то же самое в обратном порядке. Первое, что их отец сделал, когда они переехал в Девон, - купил шесть красных куриц и улей, полный пчел. Он потратил всю осень, перекапывая палисадник, чтобы «подготовить его для весны». Когда шел дождь, в саду становилось грязно, и грязь растаскивалась по всему дому, они находили ее даже на простынях в постели. Когда пришла зима, лиса съела кур, даже не дав им начать нестись, а пчелы замерзли насмерть, что было неслыханно по словам отца, который говорил, что собирается описать все это в своей книге («романе»). «Скоро все будет нормально» - успокаивала их мать. * - персонаж комиксов художника Вильямом Моултоном Мерстоном (впервые появилась в декабре 1941 восьмого номера журнала All Star Comics).