Раскалённый воздух дрожал над просёлочной дорогой. Казалось, что он заточён между двумя рядами из раскидистых кустов, возвышавшихся над их головами подобно крепостным стенам. — Угнетает, — это слово прорезало тишину и выразило то, о чём думали остальные. — Как лабиринт в Хэмптон-корте, — продолжила миссис Мэйсон, — помните? — Угу, — отозвалась Джессика. — Нет, — удивилась Джоанна. — Да ты тогда совсем маленькой была, как Джозеф сейчас, — объяснила мать. Джоанне было шесть, Джессике восемь. Узкая дорога (они её называли переулком) беспрестанно петляла, поэтому было совершенно невозможно увидеть, что впереди. Приходилось держать собаку на поводке и идти по обочине, дабы не угодить под возникшую из-за поворота машину. Джессике, как самой старшей и ответственной, было поручено вести собаку. Она же и постоянно дрессировала пса: «Взять!», «Сидеть!», «Ко мне!» и всё такое. Её мать часто говаривала, что хотела бы и её саму видеть настолько же послушной. Джоанне же она говорила о том, как важно думать своим умом и иметь собственное зрение, но девочку это не особо волновало. Они высадились у съезда с основной дороги, и автобус укатил дальше по своим автобусным делам. Хотя «высадились» — чересчур мягкое слово. Миссис Мэйсон, держа Джозефа, как свёрток, под мышкой, пыталась свободной рукой открыть его новенькую коляску, а девочки вытаскивали сумки с провизией. Пёс был предоставлен сам себе. «Хоть бы кто-нибудь помог!» — негодовала мать. — «Вы это видели?» Они, разумеется, видели. — Вот она, чёртова пасторальная идиллия, боготворимая вашим папенькой! — выругалась миссис Мэйсон после того как автобус удалился, оставив голубоватый шлейф выхлопных газов. Затем поспешно добавила: «Если я скверно выражаюсь, это не значит, что вы должны делать так же. Я старше, поэтому время от времени могу себе позволить». У них не было машины. Потому что их папочка (подлец!) в ней уехал. Он писал книги, так называемые «романы». Однажды он взял одну такую книгу с полки и показал Джоанне фотографию на обложке. «Это я», — сказал он, но читать не разрешил, хотя Джоанна уже умела. «Не сейчас, когда-нибудь потом, — усмехнулся он. — Я пишу для взрослых, и там много таких вещей, ну…» Их отца звали Говард Мэйсон, а мать — Габриэль. Иногда при встрече с ним люди взволнованно улыбались и спрашивали: «Неужели Вы тот самый Говард Мэйсон?» (Иногда «тот самый Говард Мэйсон» произносилось без улыбки, и Джоанна чувствовала, что в этом заключается большая разница, но не могла объяснить, какая именно.) Мать рассказывала, что отец увёз их в эту глухомань, в народе называвшуюся Девоном, мотивируя это тем, что ему нужно пространство для его писательского творчества, а им – общение с природой, так сказать. «И никакого телевизора!» — судя по тону, это должно было восприниматься как долгожданное избавление. Джоанна по-прежнему скучала по школе, друзьям, по комиксам с Вондер Вумен, дому и улице, по которой можно было неспешно прогуляться, купить ланч, лакричные палочки и яблоки, вместо того, чтобы тащиться здесь по «переулку» до дороги, потом добираться одним автобусом с пересадкой на другой, а потом всё то же самое, только обратно. Первое, что сделал мистер Мэйсон, когда они перебрались в Девон, это купил шесть рыжих кур и улей с пчёлами. Затем он всю осень возился в саду перед домом, обустраивая его так, чтобы тот был «готов к весне». Однако если проходил дождь, сад превращался в грязевое месиво, которое разносилось по дому и потом обнаруживалось даже на простынях. А когда пришла зима, все несушки, не успев подарить хозяевам хотя бы по одному яйцу, были уничтожены лисой, а пчёлы замёрзли. Возмущению главы семьи не было предела, поскольку он собирался включить их в сюжет своей очередной книжки (то бишь романа). Однако нельзя сказать, что миссис Мэйсон была расстроена.