Поднимающийся от асфальта зной словно попадал в ловушку из густой живой изгороди, которая зубчатой стеной возносилась над их головами. - Как угнетающе, - сказала мать. Они тоже чувствовали себя, как в ловушке. - Похоже на лабиринт в Хэмптон Корт. Помните? - Да, - ответила Джессика. - Нет, - ответила Джоанна. - Ты была совсем крошкой, - сказала ей мать. - Такой, как сейчас Джозеф. Джессике было восемь, Джоанне - шесть. Узкая дорога (между собой они называли её «тропинка») вилась то в одну, то в другую сторону, поэтому увидеть впереди что-либо было невозможно. Собаку приходилось держать на поводке, а самим стоять вплотную к изгороди - на случай, если вдруг «выскочит машина из ниоткуда». Джессика была старше, и поэтому ей доверялось держать собачий поводок. Она подолгу дрессировала собаку: «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!». Мать говорила, вот бы Джессика была столь же послушной. Джессика всегда всё решала сама. Мать повторяла Джоанне: «Видишь ли, это неплохо - иметь собственное мнение. Ты должна уметь отстаивать своё мнение, думать собственной головой». Но Джоанне думать собственной головой не хотелось. Автобус оставил их на большой дороге и отправился дальше. Кфак они выгружались из автобуса – это было «настоящее светопреставление». Зажав Джозефа одной рукой словно кулёк, мать пыталась другой рукой раскрыть новенькую коляску. Джессика и Джоанна вдвоём выносили из автобуса покупки. Пёс болтался под ногами. - И ведь никто никогда не поможет, - сказала мать. – Вы обратили внимание? Да, они обратили внимание. - Вот она - чёртова сельская идиллия вашего папаши! – сказала мать, когда автобус исчез в голубой дымке из выхлопных газов и знойного марева. И машинально добавила: - И не вздумайте выражаться! Ругаться здесь можно только мне. У них больше не было машины. На ней уехал отец («подонок»). Отец писал книги – «романы». Бывало, он снимал с полки книгу, показывал Джоанне и говорил, указывая на свою фотографию на задней обложке: «Это я». Но читать её Джоанне не разрешалось, хотя она уже довольно хорошо читала. («Не сейчас, потом как-нибудь. Боюсь, мои книги для взрослых, - посмеивался он. – Там всякая чепуха…») Отца звали Говард Мейсон, а мать - Габриель. Случалось, люди, взволнованно улыбаясь, спрашивали отца: «Вы - тот самый Говард Мейсон? (А иногда без улыбки: «этот Говард Мейсон», и звучало это уже по-другому, а вот в чём разница, Джоанна не могла понять). Мать говорила, что отец «согнал их с насиженного места», и теперь по его милости они вынуждены обживать «эту чёрную дыру». «Которая ещё известна как Девон,» - добавлял отец. Он говорил, что ему необходим «простор, чтобы писать», и что жизнь «в гармонии с природой» будет всем только на пользу. «Никакого телевизора!» – объявил он, уверенный, что все тут же придут в восторг от этого заявления. Джоанна до сих пор скучала по школе и друзьям, по комиксам про Чудо-женщину, и по дому, стоящему на такой улице, по которой можно спокойно дойти до магазина, и купить там свежий номер «Бино» и лакричную палочку, и выбрать яблок из трёх разных сортов, а не идти вместо этого по «тропинке», потом по дороге, потом ехать на двух автобусах, проделывая затем весь этот путь обратно. Первое, что сделал их отец, когда они переехали в Девон, - это купил шесть рыжих кур и улей, полный пчёл. Всю осень он вскапывал сад перед домом, чтобы «подготовить его к весне». Когда пошли дожди, сад превратился в грязное месиво; и весь дом был в этой грязи: грязь оказывалась даже на простынях. Когда пришла зима, лисица съела кур, которые так и не снесли ни одного яйца, а пчёлы умерли от холода, что, по словам отца, было неслыханно. Он сказал, что собирается написать обо всём этом в книге («романе»), которую он пишет. «А, ну тогда всё просто отлично!» - сказала мать.