Жар, поднимавшийся с залитого гудроном шоссе, казалось, увяз в прочной живой изгороди, возвышавшейся над их головами, словно зубчатая стена. – Духотища, – произнесла мама. Они чувствовали, что тоже увязли в этом жаре. – Как в том лабиринте Хэмптон-корта, – сказала она. – Помните? – Да, – отозвалась Джессика. – Нет, – сказала Джоанна. – Ты была еще совсем малышкой, – сказала мама Джоанне. – Как Джозеф сейчас. Джессике было восемь, а Джоанне шесть лет. Небольшая дорога (они всегда называли ее «тропинкой») плутала туда-сюда так, что нельзя было разглядеть, что впереди. Им приходилось держать пса на привязи и держаться поближе к живой изгороди на случай, если откуда ни возьмись выскочит машина. Джессика была старшей дочерью, поэтому именно она всегда водила собаку на поводке. Она проводила много времени, обучая пса командам «За мной!», «Сидеть!» и «Ко мне!». Мама девочек часто повторяла, что желала бы, чтобы Джессика была так же послушна, как их собака. Джессика была вечной заводилой. Мать говорила Джоанне: – Знаешь, нет ничего страшного в том, чтобы иметь свое мнение. Тебе стоит настаивать на своем, мыслить самостоятельно, – но Джоанна не хотела мыслить самостоятельно. Автобус подбросил их до большого шоссе и продолжил свой путь. Высадить их всех было нелегкой задачей. Мама держала Джозефа подмышкой, словно сумочку, а свободной рукой пыталась разложить новомодную детскую коляску. Джессика с Джоанной выгружали вещи из автобуса. Пес заботился лишь о себе. – Ни от кого никогда не дождешься помощи, – сказала мама. – Вы заметили? Девочки заметили. – Чертова деревенская идиллия вашего отца, – произнесла мать в то время, как автобус удалялся в голубой дымке выхлопных газов и жара. – И не вздумайте ругаться, – на автомате добавила она. – Только мне можно ругаться. Больше у них не было машины. Их отец («ублюдок», по словам матери) укатил на ней куда подальше. Отец писал книги, «великие романы». Однажды он взял с полки свою книгу и показал ее Джоанне. Ткнув пальцем в фотографию на обложке, он сказал: – Это я. Но Джоанне нельзя было читать книгу, даже несмотря на то, что она уже умела хорошо читать. – Не сейчас, но однажды ты прочитаешь ее. Боюсь, я пишу для взрослых, – он засмеялся. – Есть там некоторые моменты, ну знаешь… Отца звали Говард Мейсон, а маму Габриель. Иногда, увидев отца, люди взволнованно улыбались и спрашивали: − Вы ведь Говард Мейсон? А иногда, без улыбки: − Вы тот самый Говард Мейсон? – вопросы чем-то различались, но Джоанна не знала точно, чем. Мама говорила, что «отец выкорчевал их из привычной среды обитания и посадил непонятно где». − Другими словами, в Девоне, − добавлял отец. Он говорил, что нуждался в «пространстве для творчества», поэтому для всех них было бы прекрасно находиться «в единении с природой». − Никакого телевизора! – он говорил это так, словно им нравилось это слышать. Джоанна все еще скучала по своей школе и друзьям, по Чудо-Женщине и дому на улице, прогуливаясь по которой можно заглянуть в магазин и купить там комиксы Бино и лакричную палочку и выбрать один из трех сортов яблок. Теперь же ей приходилось идти пешком по тропинке, а затем по дороге, с пересадкой ехать на двух автобусах, а потом, по возвращении, проделать тот же самый трюк. Первым делом по прибытии в Девон отец купил шесть красных кур и забитый пчелами улей. Всю осень он вспахивал участок перед домом, чтобы «подготовить землю к весне». Во время дождя участок превращался в грязное месиво, отчего грязь можно было найти повсюду в доме, даже на простынях. Когда пришла зима, лиса потаскала всех кур, которые не успели снести ни одного яйца, а пчелы замерзли насмерть, что было неслыханно, по словам их отца. Он заявил, что опишет все произошедшее в книге, «в великом романе», над которым он работал. − Что ж, тогда все замечательно, − заключила мама.