Жар, парящий над бетонной площадкой, словно оказался в ловушке между двумя рядами густой изгороди, зубцы которой высились над их головами как горные пики. - Угнетает, - сказала их мать. Они тоже почувствовали себя в ловушке. – Как в лабиринте в Хэмптон Корт, - сказала мать. - Помните? - Да, - сказала Джессика - Нет, - сказала Джоанна - Вы были совсем малышками, – сказала их мать Джоанне, - такими, как Джозеф сейчас. Джессике было восемь, Джоанне – шесть. Небольшая дорожка (обычно они называли ее тропинкой) змеилась сначала в одну сторону, затем в другую, так что невозможно было разглядеть, что ждет впереди. Им приходилось держать собаку на поводке и теснится к изгороди на случай, если вдруг машина «выскочит из ниоткуда». Джессика была старшей, поэтому ей поручался поводок. Она проводила много времени, тренируя собаку: «Рядом!», и «Сидеть!», и «За мной!». Их мать говорила, жаль, что Джессика не так послушна как собака. Именно Джессике всегда приходилось за все отвечать. Их мать говорила Джоанне: «Нет ничего плохого в том, чтобы на все иметь свой взгляд, понимаешь? Тебе следует думать самой, самой уметь постоять за себя». Но Джоанне не хотелось думать самой. Автобус высадил их у большой дороги, а затем двинулся дальше в свой путь. «Праздная болтовня» проводила их из дверей автобуса. Их мать держала Джозефа подмышкой как посылку, другой рукой она сражалась с новенькой коляской, нежелающей открываться. Джессика и Джоанна разделили обязанности по выгрузке покупок из автобуса. Собака была сама по себе. «Никто никогда не поможет, - сказала их мать. - Вы заметили?» Они заметили. «Ваш отец - сельский лентяй, черт его дери! - сказала их мать, когда автобус уезжал в облаке голубого дыма из выхлопных газов и испарений. - Не ругайтесь, - сказала она на автомате. - Ругаться можно только мне». Машины у них больше не было. Их отец («ублюдок») уехал на ней. Их отец писал книги, «романы». Он взял один с полки, показал Джоанне, указывая на свою фотографию на обороте, и сказал: «Это я». Но ей не разрешалось прочесть эту книги, даже не смотря на то, что она уже много читала. («Еще рано, может когда-нибудь. Понимаешь, я пишу только для взрослых, - он засмеялся. - Там есть кое-что, в общем….») Их отца звали Говард Мэзон, а их мать звали Габриэль. Иногда люди радовались и улыбались отцу и говорили: «Вы Говард Мэзон?» (Или иногда, без улыбки «этот Говард Мэзон», что звучало иначе, хотя Джоанна не могла сказать, в чем разница). Их мать говорила, что их отец вырвал их с корнем и посадил «у черта на рогах». « То есть в Девоне, как его обычно называют», - говорил их отец. Он говорил, что ему нужно «простор, чтобы писать» и что им всем будет хорошо «наедине с природой». «Никакого телевидения!» - говорил он так, будто бы это могло их порадовать. Джоанна все еще скучала по школе и по друзьям, и по Чудо-женщине, и по дому на улице, по которой можно было дойти до магазина, где можно было купить «Бино» и лакричные палочки и выбрать из трех сортов яблок вместо того, чтобы идти по тропинке, потом вдоль дороги, потом ждать один автобус, снова ждать и пересаживаться на другой, а потом проделывать то же самое в обратном направлении. Первое, что их отец сделал, после переезда в Девон, это купил шесть куриц и улей полный пчел. Он провел всю осень, копаясь в саду напротив дома, чтобы «к весне все было готово». Когда шел дождь, сад превращался в грязевое болото, следы которого можно было найти по всему дому, они находили грязь даже на собственных одеялах. Когда пришла зима лиса съела всех куриц, не дав им отложить и яйца, а пчелы замерзли насмерть, это, по словам отца, оказалось чем-то невероятным. Он говорил, что собирался написать о них в книге («в романе»), над которой работал. «Ну и замечательно», - сказала их мать.