Жар, исходящий от асфальта, казалось, оставался зажатым в тисках между толстыми изгородями, возвышающимися над их головами словно стены. - Это так угнетает, - сказала мать. Все они ощущали себя буквально сдавленными. - Как лабиринт в Хэмптон-Корте, - продолжала она. - Помните? - Да, - ответила Джессика. - Нет, - возразила Джоанна. - Ты была еще совсем ребёнком, - сказала мать, обращаясь к Джоанне. - Как Джозеф сейчас. - Джессике было восемь, а Джоанне - шесть. Небольшая тропинка (они всегда называли ее «улочкой») стелилась серпантином то в одну сторону, то в другую так, что было невозможно увидеть, что скрывается за очередным поворотом. Им приходилось держать собаку на поводке и прижиматься к изгородям на случай, если вдруг, «откуда не возьмись», вынырнет машина. Т.к. Джессика была старшей, она была единственная, кому доверяли вести собаку на поводке. К тому же, она проводила много времени за тренировками с ней. «К ноге!», «Сидеть!», «Вперёд!». Мама говорила, что хотела бы видеть Джессику такой же послушной, какой была их собака. На Джессику всегда возлагалась особая ответственность. Мать говорила Джоанне, - Ты знаешь, очень важно обладать здравым умом. Ты должна уметь постоять за себя, думать за себя. Но Джоанна не хотела думать за себя. Автобус подобрал их на шоссе и отвёз куда-то в друге место. Суетясь, они вышли на своей остановке. Мать держала Джозефа под мышкой словно свёрток, другой рукой она тщетно пыталась разложить новенькую коляску. Тем временем, Джессика и Джоанна вместе выгружали покупки из автобуса. Собака же была предоставлена сама себе. - Никто даже не поможет, - заметила мать. - Вам так не показалось? Конечно, показалось. - Чёртова деревенская идиллия вашего отца, - сказала мать, как только автобус скрылся в синей дымке выхлопных газов и тёплого пара. - Не вздумайте браниться, - добавила она автоматически, - Только мне позволительно ругаться. У них больше не было машины. Их отец («ублюдок») укатил на ней прочь. Он писал романы. Отец брал книгу с полки и показывал ее Джоанне, указывая пальцем на свою фотографию на задней обложке, и говорил - Это я. Но ей не разрешали читать его книги, хотя она уже хорошо читала. («- Еще не время, но когда-нибудь … . Знаешь, я пишу для взрослых, - смеялся он. - Там всякая чепуха, ну …») Их отца звали Говард Мейсон, а мать Габриэль. Иногда, завидев его, люди взволнованно улыбались ему и спрашивали: “Вы тот самый Говард Мейсон?” (а иногда, не улыбаясь, говорили «это тот Говард Мейсон», та самая разница, которую Джоанна чувствовала, но не знала, в чем именно она заключалась.) Мать говорила, что отец сорвал их с одного места и пересадил в другое «посередине не пойми чего». - Или посередине Девона, как общепринято называть это местечко, заявлял отец. Он говорил, что ему нужно было «больше места, чтобы писать», и что для всех будет лучше быть «ближе к природе». - Никакого телевизора!, заявлял он так, как если бы это было что-то, что они могли себе позволить. Джоанна всё ещё скучала по своей школе, друзьям, Чудо-Женщине и дому на улице, по которой вы могли бы прогуливаться до магазина, в котором могли бы покупать Beano и лакричные веточки, а также выбирать из трёх разных сортов яблок вместо того, чтобы плестись вдоль улочки, потом дороги, ехать на двух автобусах и проделывать тот же путь обратно. Первое, что сделал их отец, когда они переехали в Девон, – купил шесть красных кур и улей полный пчёл. Он потратил всю осень на перекапывание сада перед домом, чтобы «подготовить его к весне». Когда же пошёл дождь, сад превратился в месиво грязи, следы которой быстро распространились по всему дому. Их можно было обнаружить даже на простынях. Когда пришла зима, лиса съела всех кур, даже не дав им времени снести хотя бы одно яйцо, а все пчёлы замёрзли насмерть, что было неслыханно, по мнению их отца, который объявил, что собирается написать обо всём этом в своей новой книге, над которой он как раз работал. - А раз так, то всё прекрасно, - говорила мать.