Казалось, жар, поднимавшийся от гудронной дороги, был заточен между плотными живыми изгородями, высившимися над их головами подобно зубцам башен. - Меня это удручает, - заметила их мать. У них тоже было чувство, словно они попали в ловушку. - Похоже на лабиринт Хэмптон-Корт, - подумала вслух их мать. - Помните? - Да, - ответила Джессика. - Нет, - ответила Джоанна. - Ты была еще совсем маленькой, - сказала Джоанне их мать. - Такой же, как сейчас Джозеф. Джессике было восемь, Джоанне - шесть. Небольшая дорожка (они всегда звали ее тропинкой) извивалась сначала в одну, а затем - в другую сторону, не оставляя никакой возможности увидеть, что простиралось впереди. Им пришлось оставить собаку на поводке и держаться поближе к живой изгороди на случай, если вдруг «откуда ни возьмись» появится машина. Джессика была самой старшей, поэтому ей всегда поручали держать поводок. У нее уходило много времени на дрессировку: «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!» Их мать говорила, что хотела бы, чтобы Джессика была такой же послушной, как их собака. Джессика всегда была за старшую. Их мать говорила Джоанне: «Знаешь, хорошо бы ты начала думать своей головой. Ты должна уметь постоять за себя, иметь свою голову на плечах». Но Джоанна не хотела думать своей головой. Автобус выбросил их на большой дороге и покатил дальше. Выбираться из автобуса оказалось той еще морокой. Мать держала Джозефа под мышкой как сверток, другой рукой с трудом пытаясь разложить модную коляску. Джессика и Джоанна были заняты выгрузкой покупок. Собака была предоставлена сама себе. - Никто никогда не поможет, - сказала вслух их мать. - Заметили? Они заметили. - Чертова идиллическая родина вашего отца, - бросила их мать, когда автобус скрылся в сизой дымке копоти и жара. - Не вздумайте ругаться, - добавила она автоматически. - Ругаться можно только мне. У них больше не было машины. На ней уехал их отец («мерзавец»). Их отец писал книги, «новеллы». Он взял одну из них с полки, чтобы показать Джоанне, ткнул пальцем в свою фотографию на обороте и сказал: «Это я», но не разрешил ей ее прочесть, хотя она уже хорошо читала. («Не сейчас, когда-нибудь потом. Боюсь, я пишу для взрослых, - отшутился он. - Там есть … ну…») Их отца звали Говард Мэйсон, их мать носила имя Габриэлла. Иногда люди приходили в радостное возбуждение, улыбались их отцу и говорили: «Вы Говард Мэйсон?!» (Или иногда, без улыбки: «тот самый Говард Мэйсон», что заметно отличалось, хотя Джоанна не была уверена как именно). Их мать говорила им, что отец сорвал их с места и бросил «посреди пустыни». «Или в Девоне, как он общеизвестен», - парировал их отец. Он говорил, что ему нужно «пространство, чтобы писать», и что им всем будет полезно быть «ближе к природе». «И никакого телевизора!» - говорил он, как если бы это было их любимым развлечением. Джоанна до сих пор скучала по школе, друзьям, Чудо-Женщине и дому на улице по пути в магазин, где можно было купить «Бино» и палочку лакрицы, а еще выбирать из трех видов яблок вместо того, чтобы идти вначале по тропинке, потом - по дороге, добираться двумя автобусами, а затем повторять то же самое в обратном порядке. Первое, что сделал их отец, когда они переехали в Девон, - это купил шесть красноперых кур и полный улей пчел. Всю осень он провел, вспахивая огород перед домом, чтобы тот был «готов к весне». Когда шел дождь, огород превращался в грязь, и грязь разносилась по всему дому, они находили ее даже на простынях. Когда наступила зима, лиса съела кур, даже не снесших ни одного яйца, а все пчелы вымерзли, что было неслыханно по мнению их отца, который сказал, что собирается запечатлеть все это в книге («новелле»), которую он пишет. - Что ж, тогда все в порядке, - сказала их мать.