Жаркий воздух тянулся вверх с асфальта словно был загнан в ловушку между толстыми изгородями, которые возвышались над их головами будто зубчатые стены. – Ну и духотища, – сказала мама. Они тоже чувствовали себя загнанными. – Как в лабиринте в Хэмптон Корте. Помните? – Да, – ответила Джессика. – Нет, – ответила Джоанна. – Ты тогда была еще совсем маленькой, – сказала мама Джоанне. – Как сейчас Джозеф. Джессике было восемь, Джоанне – шесть. Узкая дорога (они всегда звали ее «тропинкой») извивалась поворот за поворотом так, что впереди ничего нельзя было увидеть. Им приходилось держать пса на поводке и жаться к изгородям на случай, если «откуда ни возьмись выскочит» машина. Джессика была старшей, поэтому только ей всегда давали подержать поводок. Она проводила кучу времени, заставляя пса выполнять команды «Рядом!», «Сидеть!» и «Ко мне!». Мама говорила, что ей хотелось бы, чтобы Джессика была такой же послушной как их пес. Только Джессика всегда оставалась за главную. Мама сказала Джоанне: «Знаешь, это хорошо – думать по–своему. Ты должна сама себя защищать, заботиться о себе сама». Но Джоанне не хотелось самой о себе заботиться. Автобус довез их до широкой дороги и поехал куда–то дальше. С высаживанием из автобуса была «сущая морока». Мама ухватила Джозефа под мышку как сверток, а другой рукой пыталась раскрыть его новомодную колясочку. Джессика и Джоанна вдвоем вытаскивали покупки. Пес вылез сам. – И ни одна душа никогда не поможет, – сказала мама. – Заметили? Да как уж тут не заметить. – Вот она, долбаная сельская идиллия вашего папочки, – фыркнула мама, когда автобус скрылся в голубоватой знойной дымке. – Не смейте ругаться, – тут же машинально добавила она. – Ругаться можно только мне. Автомобиля у них было. На нем уехал папа («паршивец»). Их отец писал книги, «романы». Однажды он снял один из них с полки, показал Джоанне свою фотографию на задней обложке и сказал: «Это я», однако книжку не отдал, хотя Джоанна уже хорошо умела читать. («Тебе еще рано, потом когда-нибудь, я пишу для взрослых», – он засмеялся. – «Там глупости всякие, ну, видишь ли…»). Их папу звали Ховард Мейсон, а маму Габриэль. Иногда люди оживлялись, улыбались папе и спрашивали: «Вы Ховард Мейсон?» (Или без улыбки – «тот Ховард Мейсон», Джоанна чувствовала между этим разницу, но не могла понять, в чем тут дело). Мама сказала, что папа вырвал их с корнями и засадил «посередь дикого захолустья». «Или Девоншира, как его обычно именуют», – ответил папа. Он говорил, что ему необходим «простор для творчества» и что для них всех было бы хорошо «прикоснуться к природе». «Никакого телевизора!» – заявил он, как будто это должно было привести их в восторг. Джоанна пропускала школу, далеко остались друзья и Чудо-Женщина, дом на улице, по которой можно было бы пройтись сейчас до магазина, купить там комиксы и лакричную палочку и выбирать из трех разных сортов яблок вместо того, чтобы волочиться по тропинке, по дороге, трястись в двух автобусах, а потом все то же самое на обратном пути. Первым делом после переезда в Девоншир папа купил шесть рыжих кур и целый улей пчел. Он провел всю осень, вскапывая сад перед домом, чтобы тот был «готов к весне». Когда пошли дожди, земля в саду превратилась в грязь, которая тащилась в дом. Грязь была повсюду, они находили ее даже на своих простынях. Когда пришла зима, лисица съела всех кур, так и не снесших ни одного яичка, а пчелы замерзли до смерти, что было неслыханно, по словам папы. Он объявил, что собирается рассказать обо всем этом в книжке («романе»), которую сейчас пишет. – Ну, тогда все хорошо, – сказала мама.