Казалось, жар, исходящий от асфальта, застрял между толстыми изгородями, которые возвышались над ними, словно стены замка. – Угнетает, – произнесла их мать. Они тоже чувствовали себя как в ловушке. – Напоминает лабиринт в Хэмптон Корте, – добавила она. – Помните? – Да, – ответила Джессика. – Нет, – сказала Джоанна. – Ты была совсем ребенок, – мать пояснила Джоанне. – Как Джозеф сейчас. Джессике было восемь, Джоанне – шесть. Небольшая дорога (они часто называли ее «аллея») извивалась то в одну сторону, то в другую, так что пред собой ничего нельзя было увидеть. Им пришлось надеть собаке поводок и держаться ближе к изгородям, на случай если какая-нибудь машина «выскочит из ниоткуда». Поводок собаки всегда приходилось держать Джессике, как самой старшей. Она много времени посвящала дрессировке собаки. «Стоять!», «Сидеть!», «Рядом!». Мать говорила, что ей хотелось бы, чтобы сама Джессика была настолько же послушной, как и их собака. Джессика всегда была за все в ответе. Мать говорила Джоанне: «Хорошо иметь собственное мнение, знаешь ли. Нужно уметь защищать себя, думать самой». Но Джоанне думать самой не хотелось. Автобус высадил их на трассе и уехал неизвестно куда дальше. Водителя пришлось «уговаривать», чтобы их высадили из автобуса. Мать одной рукой держала Джозефа, словно сверток, а другой пыталась раскрыть его новомодную коляску. Джессика с Джоанной выгрузили покупки из автобуса. Собаку предоставили самой себе. – И никто никогда не помогает, – сказала их мать. – Вы заметили? Они заметили. – Чертова сельская идиллия вашего отца, – выругалась мать, когда автобус скрылся в голубоватой дымке выхлопов и жары. – Вам нельзя браниться, – добавила она автоматически. – Мне единственной можно. Теперь у них не было машины. Их отец («ублюдок») уехал на ней. Отец писал книги, «романы». Однажды он достал одну с полки и показал Джоанне, указал на свою фотографию на обложке и сказал: «Это я». Однако Джоанне не позволили ее прочитать, хотя она уже хорошо читала. («Не сейчас, потом. Боюсь, я пишу только для взрослых», – рассмеялся он. – «Там такие вещи, ну…») Отца звали Говард Мейсон, а мать – Габриэль. Иногда люди оживлялись, улыбались отцу и спрашивали: «Это вы Говард Мейсон?» (Или иногда без улыбки и с другой интонацией «тот самый Говард Мейсон», хотя Джоанна не понимала разницу.) Мать сказала, что он вырвал их и посадил «в глуши». «Или в Девоне, как называется это место», – сказал отец. Он говорил, что ему необходимо «пространство, чтобы писать» и что для всех них будет только полезно «прикоснуться к природе». «Никакого телевидения!» – он заявил, словно это было нечто, что им бы понравилось. Джоанна все еще скучала по школе и друзьям, и по комиксам о Чудо-Женщине, и по дому на улице, по которой можно было пройтись до магазина, где продавались комиксы «Бино», и лакричные палочки, и яблоки трех разных сортов, вместо того чтобы идти по аллее, затем по дороге и ехать на двух автобусах, а затем проделать все это в обратном порядке. Когда они переехали в Девон, первым делом отец купил шесть рыжих кур и пчелиный улей. Он всю осень провел, перекапывая сад перед домом, чтобы тот был «готов к весне». Когда шел дождь, сад превращался в сплошную грязь, которую разносили по всему дому, она даже попадалась на кроватях. Когда наступила зима, лиса съела всех куриц, которые даже не снесли ни одного яйца, а пчелы до смерти замерзли, что было неслыханно, по словам отца, который решил вставить все эти вещи в свою новую книгу («роман»). «Ну, тогда все в порядке», – сказала их мать.