Поднимавшийся от асфальта зной, казалось, застревал в ловушке густых живых изгородей, которые вздымались у них над головами, точно крепостные стены. - Давит, - сказала мама. Они тоже чувствовали себя как в ловушке. - Как лабиринт во дворце Хэмптон-Корт, - снова заговорила мама, - помните? - Да, - сказала Джессика. - Нет, - сказала Джоанна. - Ты была еще совсем маленькой, - объяснила мама Джоанне, - как Джозеф. Джессике было восемь лет, Джоанне шесть. Узкая дорожка (они называли ее «тропкой») извивалась то туда, то сюда, так что впереди ничего не было видно. Приходилось вести собаку на поводке и держаться поближе к изгороди на случай, если «откуда ни возьмись» вывернет машина. Джессика была старшей, поэтому держать поводок всегда приходилось ей. Она посвящала много времени дрессировке собаки – «рядом!», «сидеть!», «ко мне!» - мама говорила, что лучше бы Джессика сама слушалась вполовину так хорошо, как собака. Верховодила всегда Джессика. Мама повторяла Джоанне: - Нужно, знаешь ли, иметь свою голову на плечах. Ты должна уметь постоять за себя, думать за себя. Но Джоанне не хотелось думать за себя. Автобус высадил их на большой дороге и уехал куда-то дальше. «Сплошная морока» выходить с ними из автобуса. Мама держала Джозефа одной рукой, как сверток, а другой пыталась раскрыть его новомодную коляску. Джессика и Джоанна вместе выносили из автобуса покупки. Собака была сама по себе. - Никто никогда не поможет, - проворчала мама, - заметили? Они заметили. - Черт бы побрал эту деревенскую идиллию вашего папаши, - вырвалось у мамы. Автобус тронулся с места и исчез в голубых клубах выхлопных газов и зноя. - Никогда не ругайтесь, - механически добавила мама. – Ругаться можно только мне. Машины у них больше не было: на ней уехал папа («скотина»). Папа писал книги, «романы». Однажды он снял одну такую с полки и показал Джоанне. Он указал на свою фотографию на задней обложке и пояснил: - Это я. Но почитать книгу Джоанне не разрешили, хотя читала она уже хорошо. («Не сейчас, как-нибудь потом. Боюсь, я пишу для взрослых, - он рассмеялся. – Есть там всякие моментики, ну, в общем…») Папу звали Говард Мэйсон, а маму Габриэль. Иногда люди веселились, смотрели на папу и говорили: «Ты тот самый Говард Мэйсон?*» (а иногда, без улыбки: «Тот Говард Мэйсон», и звучало это по-другому, хотя Джоанна не была уверена, в чем именно разница). Мама повторяла, что папа содрал их с насиженного места и приволок «к черту на кулички». «Более известные как графство Девон», - добавлял папа. Он говорил, что ему нужен «простор, чтобы писать», и всем им будет полезно «вернуться на лоно природы». «И никакого телевизора!» - добавлял он так, будто они должны этому радоваться. Джоанна до сих пор скучала по своей школе, и друзьям, и комиксам про Чудо-Женщину, и дому на улице, которая ведет к магазину, где можно купить номер «Бино» и лакричную палочку и выбрать из трех разных сортов яблок, вместо того чтобы идти по тропке, а потом по дороге, а потом ехать на двух автобусах, а потом все то же самое задом наперед. Первое, что сделал папа, когда они переехали в Девон, это купил шесть рыжих кур и улей с пчелами. Всю осень он провел, перекапывая сад перед домом, чтобы «подготовить его к весне». Когда шел дождь, сад превращался в грязное месиво, и грязь растаскивалась по всему дому, они находили ее даже на простынях. Когда настала зима, лиса съела всех кур, а ведь они не успели снести ни одного яичка, а все пчелы замерзли насмерть, что совершенно неслыханно, по словам папы, который сказал, что опишет все это в книге («романе»). «Ну тогда и Бог с ним», - ответила мама. * Говард Мэйсон – американский наркоторговец.