Жар, поднимающийся от бетона, казался попавшим в ловушку густой изгороди, что возвышалась над их головами как крепостные стены. - Удручающе, - вздохнула мама. Они тоже чувствовали себя в ловушке. - Как в лабиринте Хэмптон-Корта. Помните? - Да, - сказала Джессика. - Нет, - сказала Джоанна. - Вы были совсем еще крохами, - сказала мама Джоанне. - Как Джозеф сейчас. Джессике было восемь, Джоанне шесть. Узкая дорога (они всегда называли ее "та улочка") извивалась между рядами изгороди, и невозможно было увидеть, что происходит впереди. Приходилось вести собаку на поводке и держаться у изгороди на случай, если "машина вдруг вынырнет из ниоткуда". Джессика была старшей, так что именно ей всегда выпадало держать собачий поводок. Она проводила много времени, дрессируя собаку - "Рядом!", "Сидеть!", "Ко мне!". Мама говорила Джессике: "Хотелось бы, чтобы ты была также послушна, как наша собака". Джессика же всегда предпочитала командовать. Мама внушала Джоанне: "Надо иметь свое мнение, знаешь ли. Ты должна уметь постоять за себя и жить своим умом". Но Джоанна не хотела жить своим умом. Автобус высадил их на дороге и продолжил свой путь. "Какая морока" - выбраться всем из автобуса. Одной рукой мама как сверток держала Джозефа, другой пыталась разложить новомодную детскую коляску. Джессика и Джоанна выгружали из автобуса покупки. Собака сама присматривала за собой. "И ведь никто никогда не поможет, - сокрушалась мама. - Вы заметили?" Они заметили. - Чертова деревенская идиллия вашего отца, - сказала мама, когда автобус исчез в голубой дымке выхлопных газов и раскаленного воздуха. - Вы не должны ругаться, - автоматически добавила она. - Только мне можно ругаться. Машины у них больше не было. Их отец ("этот подонок") укатил на ней в неизвестном направлении. Отец писал книги, "романы". Как-то раз он снял с полки одну из книг, и, показав Джоанне фотографию на обложке, сказал: "Это я", но не позволил ей прочесть книгу, хотя она уже хорошо умела читать. ("Не сейчас. Боюсь, я пишу для взрослых", - засмеялся он, - "но тут есть что почитать".) Отца звали Говард Мейсон, а мать - Габриель. Иногда люди приходили в возбуждение, и, улыбаясь отцу, спрашивали: "Вы тот самый Говард Мейсон?" (Или не улыбаясь: "Пресловутый Говард Мейсон?", но в чем была разница Джоанна не понимала). Мама говорила, что отец вырвал их с корнем и пересадил "в никуда". "Все знают это место как Девон", - отвечал отец. Он говорил, что ему необходимо "пространство для творчества", и что для всех них будет полезно быть "в контакте с природой". "Здесь нет телевизора!" - так словно они должны были радоваться этому обстоятельству. Джоанна до сих пор скучала по школе, по друзьям, по Чудо-Женщине и дому на улице, вдоль которой можно прогуляться до магазина, где продавали комиксы и лакричные палочки, и можно было выбрать один из трех сортов яблок вместо того, чтобы идти сначала по одной дороге, затем по другой, затем ехать на двух автобусах - а потом проделывать весь путь в обратном порядке. Первое, что сделал их отец, когда они переехали Девон, - купил шесть кур и улей с пчелами. Он провел всю осень, перекапывая сад перед домом, чтобы тот был "готов к весне". Когда пошли дожди, земля в саду превратилась в грязь, которая разносилась по всему дому, и они находили ее даже в постелях. Зимой лиса съела всех кур, которые так и не успели снести ни одного яйца, а пчелы умерли от холода, что было неслыханно, как сказал отец. Он обещал описать это в своей новой книге ("в новом романе"). "Ну тогда все в порядке", - заявила мама.