Поднимающийся от гудрона дороги жар, казалось, никак не мог вырваться из-за живой изгороди, возвышавшейся над их головами, будто зубчатые стены древнего замка. - Давит, - сказала мама. Они тоже чувствовали себя словно в ловушке. – Как в садовом лабиринте при Хэмптон Корт. Помните? - Да, - отозвалась Джессика. - Нет, - ответила Джоанна. - Ты была еще маленькой, - объяснила мама. – Как Джозеф сейчас. Джессике было восемь, Джоанне – шесть. Узкая дорога („тропинка“, как они ее всегда называли) петляла из стороны в сторону, так что и не разглядишь, что там впереди. Из-за этого собаку вели на поводке и идти приходилось у самых кустов на случай, если вдруг „прямо из ниоткуда“ вывернет автомобиль. Поводок всегда доставался Джессике - как самой старшей. Девочка провела не один час, обучая собаку командам - „К ноге!“, „Сидеть!“, „Ко мне!“ Мама порой ворчала – жаль, мол, что сама Джессика не так послушна, как их пес. Именно Джессика была всегда за все в ответе. А Джоанне мама говорила: „Знаешь, иметь собственное мнение - совсем неплохо. Следует защищать свою точку зрения, жить своим собственным умом“. Но Джоанне этого не хотелось. Они вышли на большой дороге и автобус уехал куда-то дальше. Выбираться из салона оказалось „той еще морокой“ – мама, прижав Джозефа, словно пакет, одной рукой, другой пыталась открыть новёхонькую коляску, Джессика и Джоанна вытаскивали покупки, собака спрыгнула на землю сама. - И никто никогда не поможет, - проворчала мама. – Вы ведь видите, да? Да, они видели. - Ваш папаша с его тягой к жизни вдали от больших городов! Чертова идиллия! – сказала мама, глядя на автобус, исчезающий в голубой дымке из выхлопов и висящего над асфальтом знойного марева. – И не вздумайте повторять за мной! - добавила она автоматически. – Только мне можно ругаться. У них больше не было машины. Отец („этот ублюдок“) сел в нее и куда-то укатил. Их отец писал книги – „романы“. Однажды он снял одну с полки и показал Джоанне свою фотографию на задней обложке. „Это я,“- сказал отец, не разрешая, однако, почитать, хотя Джоанна уже вполне хорошо читала. ( „Не сейчас. Может, когда-нибудь потом, - смеялся он. – Боюсь, я пишу для взрослых. Тут такое, знаешь...“) Их отца звали Говард Мейсон, а маму – Габриель. Порой, улыбаясь с явным интересом, кто-нибудь спрашивал его: „Вы же Говард Мейсон, да?“ (А кто-то, уже без улыбки, говорил „тот самый Говард Мейсон“, и значило это что-то другое, хотя Джоанна не была уверена, что понимает, в чем тут разница.) Мама считала, что отец вырвал их из привычного окружения и перетянул „в какую-то глушь“. „Больше известную как графство Девоншир,“ - добавлял отец. Для творчества, по его словам, необходим „простор“, да и им всем не помешает быть „поближе к природе“. „И никакого телевизора!“ - провозглашал он так, словно они должны были этому радоваться. Джоанна все еще скучала по школе, друзьям и Принцессе амазонок, а еще от их старого дома всего за несколько минут можно было дойти до магазина, в котором продавали комиксы „Бино“, лакричные конфеты и яблоки трех сортов. Здесь же приходилось идти по тропинке, потом по большой дороге и ехать сначала на одном автобусе, а затем на другом, а после - то же самое, только в обратном порядке. Первым делом по приезду в Девоншир их отец купил шесть рыжих кур и улей с пчелами. Всю осень он перекапывал разбитый перед домом сад, „готовя его к весне“. В дождь земля в саду превращалась в грязное месиво, и грязь эта проникала во все уголки дома – даже простыни были в пятнах. Зимой кур, которые к тому времени так и не снесли ни одного яйца, придушила лиса, а пчелы вымерзли, что, по словам отца, было просто неслыханно и поэтому он обязательно собирался написать об этом в книге („романе“), над которой как раз работал. „А, ну тогда все, конечно, в порядке,“ сказала мама.