Горячий воздух, поднимался от асфальта, и, казалось, застревал в толстых стенах живой изгороди, которые возвышались над нашими головами как стены башни. «Душно, жара как будто давит», - сказала мама. Нам тоже было душно – «Здесь – как в лабиринте в парке Хэмптон-Корт, помните?» «Да», - ответила Джессика. «Нет», - ответила Джоанна. «Ты была тогда совсем маленькая, как Джозеф сейчас», - объяснила мама Джоанне. Джессике было восемь, а Джоанне шесть. Проселочная дорога (мы всегда называли ее «дорожка») извивалась, так что не было видно, что впереди. Приходилось держать собаку на поводке и прижиматься к изгороди на случай, если «откуда не возьмись» появится машина. Джессика, как самая старшая, всегда держала поводок. Она проводила много времени, дрессируя собаку: «К ноге!», «Сидеть!», «Ко мне!». Мама говорила: «Хотелось бы мне, чтобы Джессика, была такая же послушная, как эта собачка». Джессика вообще всегда была «за главную». Мама как-то сказала Джоанне: «Ты знаешь, это хорошо, когда умеешь думать своей головой. Нужно уметь постоять за себя, уметь жить своим умом». Но Джоанна не хотела жить своим умом. Автобус высадил нас на главной дороге и поехал куда-то дальше. Выбраться всем вместе из автобуса была «целая морока». Держа Джозефа под мышкой, как сверток, мама другой рукой с трудом разложила его новенькую коляску. Джессика и Джоанна вместе вынесли пакеты с покупками из автобуса. Собака справилась сама. Мама проворчала: «И ведь никто никогда не поможет, вы заметили?». Они заметили. «Все ваш папаша – деревенская идиллия, хрендилия», - выругалась мама, глядя, как автобус отъехал в сизом горячем облаке выхлопных газов. «И не ругаться!», - добавила она машинально, - “Ругаться можно только мне». У нас больше не было машины. Наш отец («скотина») уехал на ней. Отец писал книги, «романы». Как-то он снял один с полки и показал Джоанне. «Это я», - сказал он, показывая на фотографию на обложке. Но ей не разрешили прочитать эту книгу, хотя она уже очень хорошо читала. («Как-нибудь в другой раз. Я пишу для взрослых, к сожалению», - засмеялся он. – «Там такое, ну…»). Нашего отца звали Ховард Мейсон, а маму – Габриель. Иногда люди неожиданно начинали волноваться, улыбаться отцу и спрашивали: «Вы тот самый Ховард Мейсон?» (А иногда, без улыбки: «а, этот Ховард Мейсон», - что-то было в этом странное, но что именно, Джоанна не понимала). Мама говорила, что отец выдернул их с насиженного места и притащил в глушь. «Эта глушь широко известна как Девон», - возражал отец. Он говорил, что ему нужно «пространство для творчества», и что всем нам полезно «быть ближе к природе». «И никакого телевизора!» - сказал он таким тоном, как будто смотреть телевизор им могло понравиться. Джоанна все еще скучала по старой школе и друзьям, по комиксам про «Чудо-женщину» и дому на улице, по которой можно было просто пройти пешком до магазина, а там – купить комиксы про Бино, сосательную конфету и выбрать из трех сортов яблок. Вместо того чтобы как сейчас, сначала идти по дорожке, потом по главной дороге, потом ехать на автобусе с двумя пересадками, а потом проделывать все то же самое в обратном порядке. Как только они переехали в Девон, отец купил шесть куриц и улей с пчелами. Всю осень он перекапывал сад перед домом, «чтобы подготовиться к весне». Когда пошел дождь, сад превратился в непролазную грязь, по всему дому были грязные следы, даже в кроватях и то находились кусочки грязи. Зимой куриц съела лиса – они даже не успели снести ни одного яйца, а пчелы замерзли. «Неслыханное дело», - по словам отца, он сказал, что напишет обо всем этом в своей новой книге («в романе»). «Ну, тогда, конечно, это меняет дело», - сказала мама.