Казалось, что поднимающийся от асфальта жар попал в огромный живой капкан из изгороди, оборонительной стеной возвышавшейся над их головами. – Тяжко, – выдохнула мать. Они тоже попали в капкан. – Всё равно, что в лабиринте Хэмптон Корта. Помните? – Помню, – ответила Джессика. – А я нет, – возразила Джоанна. – Ты была совсем ещё малышкой, – подбодрила мать Джоанну, – прямо как Джозеф теперь. Джессике было восемь, Джоанне – шесть. Узкая дорога, которую они по обыкновению называли тропинкой, бежала, извиваясь, то в одну сторону, то в другую, и казалось, ей нет конца. Им пришлось вести пса на поводке и держаться поближе к изгороди на тот случай, если «вдруг выскочит машина». Джессика была самой старшей, поэтому именно ей всегда поручали держать поводок. Она много занималась с псом: «Ко мне!», «Сидеть!», и «Рядом!». Мать говорила, что предпочла бы видеть Джессику такой же послушной, как её питомец. Именно Джессику всегда оставляли за главную. Мать наставляла Джоанну: «Совсем неплохо поступать по-своему, понимаешь? Нужно уметь постоять за себя и думать своей головой». Но Джоанне совсем не хотелось думать своей головой. Автобус высадил их на шоссе и поехал дальше. Из автобуса они вылезали очень шумно. Мать, держа подмышкой Джозефа, словно свёрток, свободной рукой пыталась разложить недавно приобретённую коляску. Джессика и Джоанна совместными усилиями выгружали покупки из автобуса. Пёс был предоставлен сам себе. – И ведь никто никогда не поможет, – возмутилась мать. – Вы ведь тоже это заметили? Как им было не заметить? – Один ваш папаша без ума от этой долбанной пасторали, – проворчала мать, как только автобус скрылся из виду, окутанный клубами выхлопа и дрожащими струями зноя. – Не сметь ругаться! – машинально прибавила она. – Ругаться можно только мне. У них больше не было машины. Её прихватил с собой сбежавший от них отец («сволочь»). Отец писал книги, «романы». Однажды он снял с полки книгу, чтобы показать её Джоанне, ткнул в фотографию на обратной стороне обложки и сказал: «Это вот я». Прочитать книгу он не разрешил, пусть даже Джоанна была в состоянии её осилить. («Пока рановато. Знаешь, я ведь пишу для взрослых, – тут он рассмеялся. – Там есть кое- что такое, ну…») Отца звали Говард Мейсон, а мать – Габриэль. Иногда к ним подходили люди и с восторженной улыбкой обращались к отцу: «Неужели Вы тот самый Говард Мейсон?» (А иногда совсем не улыбались и говорили: «А вот и тот самый Говард Мейсон», что, конечно же, звучало совсем по-другому, вот только Джоанна не очень-то понимала почему. Мать говорила, что отец сорвал их с насиженного места и увез «к чёрту на кулички». «Вообще-то это место зовётся Девоншир», – добавлял отец. Он сказал, что «его книги требуют мест попросторнее» и что всем обязательно пойдёт на пользу «единение с природой». – И забудьте про телевизор! – скомандовал он так, будто всех эта идея должна была заставить прыгать от радости. Джоанна по-прежнему скучала по школе и друзьям, а ещё по картинкам с Чудо-женщиной и домику на улице, по которой идёшь и спокойно доходишь до магазина, где можно купить комиксы с Бино и лакричный леденец и выбрать из трёх сортов яблок, а вместо этого приходится по тропинке добираться до шоссе, ехать автобусом, пересаживаться в другой, а потом ещё проделывать то же самое в обратном порядке. Как только они переехали в Девоншир, отец первым же делом приобрёл шесть красных кур и целый улей пчёл. Всю осень он перекапывал сад перед домом, дабы «подготовить его к весне». С началом дождей сад превратился в непроходимое болото, и теперь повсюду в доме была грязь, даже на простынях. С приходом зимы всех кур, так и не успевших снести ни единого яйца, сожрала лисица, а пчёлы умерли от холода: «Слыханное ли дело?» – возмущался отец, собиравшийся, тем не менее, всё это непременно изложить в своей книге («романе»). – Что ж, тогда и не стоит переживать, – сказала мать.