Чудилось, будто поднимавшийся от покрытия дороги нагретый воздух застревал, как в ловушке, между густыми живыми изгородями, что возвышались над их головами наподобие зубчатых стен. – Давит, – произнесла мать. Казалось, они и сами в ловушке. – Как в Хэмптон-Кортском лабиринте, – продолжила она, – помните? – Да, – отозвалась Джессика. – Нет, – ответила Джоанна. – Ты была совсем малышкой, – сказала мать Джоанне. – Как Джозеф сейчас. Джессике было восемь лет, Джоанне – шесть. Узкая дорога (они всегда называли её «проездом») петляла то вправо, то влево, и что впереди, увидеть было невозможно. Приходилось вести собаку на поводке и держаться поближе к кустам, на случай, если вдруг «из ниоткуда» появится машина. Поводок всегда оказывался в руках Джессики, как самой старшей. Она тратила уйму времени на дрессировку, разучивая «к ноге!», и «сидеть», и «ко мне». Мать говорила, что ей хотелось бы, чтобы Джессика сама была бы столь же послушной, как собака. Именно Джессика всегда всё решала. Джоанне мать объясняла: – Знаешь, иметь собственное мнение – это правильно. Нужно уметь постоять за себя, думать самой. Но Джоанне не хотелось думать самой. Автобус высадил их на большой дороге и поехал куда-то дальше. Сойти всем вместе для них была «целая морока». Мать, зажав Джозефа под мышкой, как свёрток, с трудом раскладывала его новомодную коляску одной рукой. Джессике и Джоанне приходилось вдвоём вытаскивать из автобуса все покупки. Собака выбиралась самостоятельно. – И никто никогда не поможет, – заметила мать, – вы обратили внимание? Они обратили. – Хреновая сельская идиллия вашего папочки, – выругалась мать, когда автобус отъехал в голубой дымке выхлопных газов и горячего воздуха. – И не смейте сквернословить, – машинально добавила она. – Это позволено только мне. У них больше не было машины. Их отец («ублюдок») уехал на ней. Отец писал книги, «романы». Как-то он снял одну с полки и продемонстрировал Джоанне, показал на собственную фотографию на задней обложке и сказал: «Это я». Но прочесть не разрешил, хотя Джоанна уже хорошо читала. («Как-нибудь потом, попозже. Боюсь, я пишу для взрослых», – посмеялся он. – «Там есть кое-что, ну...») Отца звали Говард Мейсон, а мать – Габриэлла. Иногда люди радовались отцу, и, улыбаясь, говорили: «Вы и есть Говард Мейсон?» (А иногда, не улыбаясь, «тот самый Говард Мейсон» , и это было совсем другое, хотя Джоанна не знала толком, в чём разница.) Мать ворчала, что отец сорвал их с насиженного места и привёз «к чёрту на кулички». «Или в Девон, как его обычно называют», – отвечал отец. Он говорил, что ему нужен «простор, чтобы писать», и что им всем будет полезно оказаться «ближе к природе». «Без телевизора!» – восклицал он таким тоном, будто они должны этому радоваться. Джоанна всё ещё скучала по своей школе, и друзьям, и сериалу «Чудо-женщина», и по дому на улице, по которой легко дойти до магазина, где можно купить комиксы и леденцы, и выбрать из трёх сортов яблок, и не приходилось долго шагать вдоль проезда, и ехать на двух автобусах, а потом проделывать всё то же самое в обратном порядке. Переехав в Девон, отец первым делом купил шесть рыжих курочек и улей, полный пчёл. Всю осень он вскапывал участок земли перед домом, чтобы «подготовить его к весне». В дождь земля превращалась в грязь, и грязь растаскивалась по всему дому, они находили её даже на простынях. Когда пришла зима, лисица съела кур до того, как они успели снести хотя бы одно яйцо, а пчёлы замёрзли насмерть – что, если верить отцу, было неслыханно, и он объявил, что собирается вставить всё это в книгу («в роман»), который пишет. – Тогда ладно, – сказала мать.