Зной, поднимавшийся от гудроновой дороги, казалось, был пойман в ловушку густыми зарослями живой ограды, которая высилась над их головами зубчатой стеной. - Ужасно, – пробормотала мама. Они тоже чувствовали себя словно в ловушке. – Похоже на лабиринт в Хэмптон Корте, – добавила она. - Помните? - Ага, – ответила Джессика. - Нет, – помотала головой Джоанна. - Ты была совсем крохой, – обратилась мама к Джоанне. – Такой же, как Джозеф сейчас. Джессике было восемь, Джоанне - шесть. Узкая дорожка (они всегда называли ее тропкой) постоянно поворачивала то в одну сторону, то в другую, невозможно было угадать, куда она поведет дальше. Им приходилось держать собаку на поводке и идти как можно ближе к изгороди на случай, если вдруг из ниоткуда появится машина. Джессика была самой старшей, поэтому именно ей всегда доставалось вести пса. Она потратила много времени, чтобы научить его командам «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!». Их мама мечтала о том, чтобы Джессика была такой же послушной, как и собака. Джессика всегда была за все в ответе. Мама повернулась к Джоанне: – Знаешь, хорошо иметь свою голову на плечах. Ты должна уметь постоять за себя, думать за себя. Но Джоанна не хотела думать за себя. Автобус подобрал их на широкой дороге и куда-то повез. Они с трудом смогли выбраться из автобуса. Мама держала Джозефа под мышкой как посылку, а другой рукой пыталась разложить новенькую коляску. Джессика и Джоанна вместе выгружали сумки из автобуса. Собака была предоставлена самой себе. И никто никогда не поможет, - обронила мама. – Вы не замечали? Они замечали. - Чертова деревенская идиллия вашего папочки! – выругалась мама, когда автобус исчез в сизом облаке газа. И машинально добавила: – Не чертыхайтесь! Только мне так можно! У них больше не было машины. Их отец («скотина такая») уехал на ней. Отец писал книги, так называемые «романы». Однажды он снял одну с полки и показал Джоанне свою фотографию на задней стороне обложки: – Это я. Но прочитать книгу ей не разрешили, хотя она уже умела, и очень даже хорошо. («Тебе пока еще рано. Когда-нибудь потом. Я пишу для взрослых, – рассмеялся он. – Там такая чепуха…») Их отца звали Говард Мейсон, а мать - Габриэль. Иногда люди начинали суетиться при виде отца, рассеяно улыбались и спрашивали: – Вы Говард Мейсон? (А иногда без улыбки говорили: – Тот самый Говард Мейсон. Эта фраза звучала совсем по-другому, но Джоанна не могла сказать как именно.) Мама сказала, что отец вырвал их с корнем с привычного места и посадил заново в самом центре неизвестности. – Или в Девоне, как все его называют…, –уточнял папа. Он утверждал, что ему необходимо пространство, чтобы писать, и для них всех будет полезным жить поближе к природе. – Никакого телевизора! - сказал он. Можно подумать, они получали удовольствие от его просмотра. Джоанна до сих пор скучала по своей школе, по друзьям, по Чудо-Женщине, и по дому на улице, мимо которого она проходила, когда шла в магазин. Там она покупала комиксы «Бино» и лакричные палочки и могла выбирать яблоки трех сортов, вместо того чтобы идти по длинной тропке, затем по дороге, ехать на двух автобусах, а потом проделать то же самое еще раз, чтобы вернуться обратно. Первое, что сделал их отец, когда они переехали в Девон, - купил шесть рыжих кур и улей с пчелами. Всю осень он вскапывал сад перед домом, чтобы подготовить его «на весну». После дождя весь сад превратился в месиво грязи, которое растаскивалось по всему дому, его следы были даже на простынях. Когда наступила зима, лисы передушили всех кур, прежде чем те успели снести хоть одно яйцо, а все пчелы умерли от холода. – Неслыханное дело, – удивлялся отец. Он пообещал написать об этом в книге («романе»), над которой он как раз работал. – Ну, тогда все в порядке, - заметила мама.